Чтение онлайн

— Да идите вы на… — громко, от души выругался Андрей. Собачонки, как по команде, замолкли. Снова где-то совсем рядом прогромыхал по рельсам состав. Ориентируясь на его звук, Андрей вскоре набрел на рельсы.

— Дежурная! Освободи четвертый путь для третьего! — раздался мужской голос.

— Обалдел, что ли? — отозвалась женщина. — Там стоит почтово-багажный. Перегоняй на второй!

— Чем ты там занимаешься, дежурная? Почтово-багажный должен был уйти еще минут пять назад…

— Ты мне Муму не трахай, — взвизгнула женщина. — Сказала: на второй, и точка!

Переговаривались, видимо, работники станции. Почему-то с помощью динамиков, установленных на столбах.

Андрей обрадовался, что наконец-то, слава Богу, кажется, добрался до станции. Может, и вокзал рядом.

Сигарет у него не было, а курить хотелось страшно. Он поймал себя на мысли, что, проснувшись, обычно сразу же и закуривал по привычке. Но вот уже, считай, полчаса бодрствует, шастает по каким-то закоулкам, нервничает, а на курево потянуло только что. Даже странно.

Сигарет, однако, в карманах не было. Как, впрочем, н денег, которые вчера завернул в полиэтиленовый пакет, тоже не было. Ни копейки!

Андрей подумал, что пакет с деньгами провалился за подкладку куртки. Во внутреннем кармане была дыра. И хотя он помнил, что деньги положил в боковой карман, на всякий случай запустил пятерню за подкладку и нашарил нечто продолговатое, гладкое и холодное. Это была коробочка «Цветов Парижа».

На вокзале Андрей, стесняясь, попросил закурить сначала у майора, потом у кругленького, улыбчивого старичка, и оба раза получил отказ. Выручил его мужичонка бичеватого вида. Протянул пачку дешевой «Стрелы»:

— Что, братан, на мели? Бери, не стесняйся! Я сегодня щедрый… Привыкнув за все платить, Андрей лихорадочно соображал, как же он доберется до дома: ни денег, ни часов, которые можно было бы загнать вон в том киоске, на котором висит объявление: «Покупаем механические часы в любом состоянии». И надо-то на билет всего четыре тысячи рублей.

Улучив момент, когда пригородная касса опустела, он подошел к окошечку и спросил:

— Вы любите французские духи?

— А что? — сверкнула очками кассирша. — Коммерсант, что ли?

— Да нет, билет мне нужен. А тут такое дело: деньги потерял. Вот только и осталась эта коробочка. Духи «Цветы Парижа».

— Это не духи, — ответила кассирша. — А ехать-то тебе куда?

Андрей сказал. Кассирша нехотя протянула в окошечко руку:

— Дай-ка погляжу. Если сделано в Польше, не возьму. У них запах нестойкий. Она повертела коробочку и так, и эдак, потрясла ее, понюхала, но сдергивать целлофан не стала.

— Сколько просишь?

— Мне бы до дому добраться. Ничего больше не хочу. Ну, может, еще на пачку сигарет…

— А не краденое ли, голубчик, толкаешь? — сощурилась кассирша и пытливо уставилась на Андрея. Глаза холодные, острые, немигающие — как у змеи.

— Да что вы такое говорите? — возмутился Андрей. — Кроликов продал, духи купил, а потом…

А что было потом? Он не помнил, и сознание противилось восстановлению подробностей этой странной, ущербной и безумной ночи.

— А потом попал в одну компанию и оказался без денег, — автоматически, как школьник повторяет вызубренную в учебнике фразу, не понимая ее смысла, так и Андрей сказал: равнодушно, бесцветно, без всякого энтузиазма. Но его объяснение кассирше ничего не прояснило, и что-то недосказанное повисло в нем самом эдакий знак вопроса, превратившийся в бумеранг.

— Без денег оказался? Так-так, — покивала головой кассирша. — А «Цветы Парижа», выходит, компания не оприходовала. тебе на опохмелку оставила, да?

Мысли Андрея и без того бесплодно блуждали в голове, не давая никакого объяснения его гостеванью у совершенно незнакомых людей. Но в нем крепло странное ощущение того, что теперь он почему-то знает, что такое полное понимание друг друга. Это когда ты делаешь то, что хочешь, и что бы ты ни сделал, это всегда будет нравиться другому близкому человеку, потому что он рад, когда тебе хорошо. Но вот вопрос: при чем тут он, Андрей, ни сном, ни духом не помышлявший оказаться внутри этой формулы? Впрочем, даже поверхностная очевидность доказывала: он попал всего-навсего к каким-то извращенцам, которые его еще и обобрали. А что с ним делали, он не помнит. Но что-то все-таки было. Его тело вело себя как-то странно: оно помнило эти ласковые прикосновения, жгуче-тайную нежность и что-то такое, чего словами не выразишь. О Боже, что же все-таки с ним было? Он закрыл глаза и, стиснув зубы, легонько застонал.

— Ты не больной? — услышал он, как сквозь сон, голос кассирши. — Чего молчишь н дыбишься? А вот я счас ментов вызову, тогда заговоришь…

— Верните мне «Цветы Парижа», — попросил Андрей. — У меня ничего больше не осталось. Но кассирша уже накручивала диск телефона:

— Алло? Володя, это ты? У меня тут пассажир бушует. Подошел бы к кассе, а?

Андрей не ожидал такого поворота событий и быстро ретировался. Попасть в милицию — это в его положении означало одно: провести в городе в лучшем случае еще один день. Пока-то центы разберутся, что к чему. В пригородном поезде он забрался на самую верхнюю, третью полку, и буквально вжался в стенку. Ни контролер, ни проводник его бы не увидели. Впрочем, ни тот, ни другой в вагоне так и не появились.

Под мерное постукиванье колес Андрей задремал. Ни о чем не хотелось думать. И даже утихла злость на подлую кассиршу. Ног с ней! Каждый, в конце концов, живет так, как может. Но за любую несправедливость когда-нибудь придется расплачиваться. Это Андрею внушил еще дед. «Нывший единоличник» так он сам себя называл. На лесоповал под Святогорьем его сослали в печально знаменитом 37-м году. Хорошо, что не расстреляли. За то, что своими трудами нажил двух лошадей, трех коров и одного быка. За то, что построил большой дом. А может, за то, что с восходом солнца отправлялся в поле и уходил, когда звезды высыпали на небе?

Дед не дожил до того времени, когда рухнула вся эта колхозно-совхозная система, державшаяся на кнуте и прянике. Навряд ли он этому порадовался бы. Потому что люди отвыкли работать без команды и обходиться без перекуров, чаепитий и «расслабона» еще долго не смогут. Таких работничков дед осуждал, но понимал: одним махом, сплеча, указом-приказом ничего не изменишь. Однако, скорее всего, довольный, хлопнул бы по столу пятерней: «А! Что я говорил? Сколько веревочке ни виться, а конец будет…»

Он многому обучил Андрея. Одному не учил — ненависти. Мягко, незаметно, как ласка прокрадывается в курятник, вселилась в Андрея неприязнь к тому существованию, к которому большинство привыкло и не роптало. Но его желания были смутны и неясны, и чего он хотел, по чему порой тосковала душа и какой малости ему не хватало, он, пожалуй, точно не знал. Хотя догадывался, что это должно быть не так, как у всех, и похоже на бесконечно прекрасную музыку, от которой радостно сжимается сердце и на глазах наворачиваются светлые слезы.

Когда он слез со своей пыльной полки и вышел на своей станции, то подумал, что Наталья раскричится и расплачется. У нее был свой расчет на эти проклятые «кролячьи» деньги. А тут такое дело, черт побори! Но Наталья на удивление тихо и мягко сказала: — Ничего, перебьемся. Картошку продадим. Да и капуста у нас нынче уродилась. А ведь и прошлогоднюю еще не съели. Будут деньги, не волнуйся!

Правда, он сказал ей не все. Про странную игру, которую затеяли с ним Александр и Людмила, — ни слова. И про «Цветы Парижа» тоже. Наталья расстроилась бы.