Чтение онлайн

Адмирал Глазенап и полицеймейстер Карабчевский удостоились Высочайшей благодарности, чуть ли не наград за образцовый порядок в городе.

В области наиболее для меня близкой проезд Государя не имел столь утешительных последствий.

"Черкес" захворал, начал кашлять и спадать с тела.

Его еще запрягали, но это была уже не та лошадь; вывозил один Мишка. Черкес протянул кое как зиму и весною пал.

Пришлось подбирать в пару к несокрушимому Мишке, новую лошадь и это сопровождалось многими неудачами и разочарованиями.

Наконец, купили у отъезжавшего на службу в Петербург начальника морского штаба Б. подходящую по росту и масти лошадь, вороного жеребца "Орла", но он оказался с "колером", с места иногда закидывался и, только благодаря выдержке Мишки, на нем можно было ездить в паре; в одиночку же он ,,никак не пошел".

С Николаем, вскоре после отъезда Государя, тоже пошли неблагополучия.

Первое время он ходил, ног под собой не чуя, и вел себя очень чинно, аккуратно, и только по праздникам носил царский подарок, часы с двуглавым орлом.

Но, вдруг, "его прорвало", он не выдержал заклятья не пить и запил, да так, словно хотел наверстать потерянное.

После двух дней запоя, забравшись на кучу песка во дворе, он всю ночь кричал благим матом что-то несуразное. Весь дом поднял на ноги; хорошо, что бабушки уже не было в городе.

На утро на телеге, запряженной Мишкой, свезли его в госпиталь. Хныча и причитая, его отвозила Марина с дворником Степаном, длинным верзилою, с приплюснутым носом, привозившим каждый день на волах спасскую воду в огромной бочке и убиравшим двор.

Я видел, как увозили со двора Николая, который, лежа на самом дне телеги на соломе, не то стонал, не то бормотал что-то.

Очень трогательным, мне, казалось, что именно Мишка, которого он так любил, везет его в больницу.

Оправился Николай и вернулся домой довольно скоро, но заметно изменился с тех пор. В лице он осунулся и пожелтел, седина стала заметна в его аккуратной, козлиной бородке.

Пить он, по-видимому, вовсе перестал, но начал кашлять жаловаться на боли в груди.

Он протянул еще несколько лет и умер от чахотки, когда я уже кончал гимназию и у меня была уже собственная лошадь "Арабчик", на которой я ездил и верхом, и в легком кабриолете.

"Мишка" был жив и тогда, но постарел и отяжелел,. хотя, по-прежнему, несмотря на возраст, оставался лошадью без пороков.

Когда Н. А. Аракс приобрел от бабушки именье ,,Богдановку" и когда уже самой бабушки в живых не было, мама отправила "Мишку" в Богдановскую конюшню доживать свой век, без работы, и ходить с табуном на свободе.

Я видел его там и трогательно с ним простился, уезжая в Петербург, в университет.

"Мишка" честно и славно прожил свой лошадиный век и мирно опочил, когда ему шел уже третий десяток лет.

Я получил об этом весть в Петербурге в письме мамы, которая не забыла известить меня об его кончине.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Мне шел десятый год, а сестре двенадцатый, когда слухи о двух гимназиях, учреждаемых в Николаеве, приняли характер достоверности.

Открытие их предполагалось ровно через год, с будущей осени.

Маму стал волновать вопрос о нашем дальнейшем образовании. Она еще не решила: поступим ли мы в гимназию, или только воспользуемся гимназическими учителями для уроков на дому?

Во французском языке и во всем нам преподаваемом mademoiselle Clotilde мы были довольно сильны и подвинулись очень, но русский язык был, поневоле, в загоне.

В городе не находилось подходящего преподавателя.

Как раз в это время, директором уездного училища, с целью его преобразования, было назначено новое лицо, о котором по городу стали ходить самые благоприятные слухи.

Говорили, что это вполне образованный, окончивший курс Одесского лицея, молодой человек, имевший, однако, уже некоторый опыт в качестве преподавателя русского языка в Одесском Институте для благородных девиц.

Начальница института писала о нем маме и очень расхваливала его.

Звали его Григорием Яковлевичем Тумило-Денисевичем.

В самом здании училища он имел квартиру и жил там холостяком, отчасти оригиналом.

Уроженец Крыма, он был страстным любителем верховой езды и, как говорили, привел с собою двух замечательных крымских иноходцев.

Мало того, уверяли, что он не держит никакой прислуги, кроме подростка-татарченка для комнатных услуг, ходит сам за своими лошадьми и сам же, когда вздумается, готовит себе кушанья в изобретенном им, особого устройства, самоваре, разделенном внутри на несколько отделений.

С этим самоваром и с парою лошадей, с одною для вьюка и другою под верх, он объездил весь горный Крым, побывал и в горах Кавказа.

Мама решилась написать ему и пригласить для уроков, хотя и слышала, что он уклоняется принимать подобные предложения, так как, будучи не без личных средств, не ищет частных занятий. Пошел он в уездное училище, не желая оставаться праздным и, по убеждению, надеясь быть полезным в деле народного образования.

Нам посчастливилось: от Григория Яковлевича получилось согласие.

Было условленно, что в такой-то день, после трех часов, когда кончаются занятия в училище, он явится к нам.

День этот настал и был серенький, дождливый.

Мама приказала Николаю запречь карету, в которой делала визиты и выезжала на вечера, и послала ее за нашим будущим учителем, так как училище отстояло довольно далеко.

Мы с нетерпением ожидали, когда Николай въедет во двор, но он долго не возвращался.

Стали сомневаться, не напутал ли он чего, и выслали Ивана поглядеть с улицы, не видать ли кареты.

Я выскочил вслед за ним на улицу, а, затем, вызвал скоро и всех домашних, так как то, что я, наконец, увидел, повергло меня в крайнее изумление.

Николай ехал шагом, ближе к краю улицы, а, почти рядом с ним, шел пешком с зонтиком в руках, в летней разлетайке, в круглой, мягкой, черной шляпе, сухощавый, довольно высокого роста господин, с небольшой темной бородой и довольно длинными волосами, развевавшимися из-под шляпы.