Что с тобой не так?
Шрифт:
«В школе всё было нормально. Как обычно. Ничего интересного. Сложного было только принимать массовую идиотию моего класса. Как умудрились запихать в один класс столько придурков? Утром ел кашу, в обед суп, на ужин тётушка сделала рыбу. Я купил резинового червя. Набор червей. И одного спрятал в рыбе сестры. Как она визжала. Я боялся, что стакан треснет. Но пока она была в истерике, я его вытащил и спрятал в карман. Когда тётушка прибежала разбираться, она ничего не нашла. Было здорово выставить эту тупицу психованной истеричкой. Но, конечно, мне очень жаль, что я так поступил»
Последнее предложение словно было дописано немного позже и казалось каким-то фальшивым и бессмысленным. Как когда говорят не обижаться, а потом выливают на тебя целый ушат помоев. Так у него была и сестра, которой доставалось. Но все подростки такие. Шалость и только. Не страшно. Хотя и неприятно. Бедная девочка. Она, должно быть, ужасно себя чувствовала, доказывая матери, что червяк был. Складывалось довольно странное чувство. Так близко знакомиться с человеком, который уже мёртв. Вероятно, такие ощущения испытывают исследователи-историки, занимающиеся изучением жизни исторических личностей. Ведь рано или поздно начинаешь проникаться судьбой этой личности, её мыслями и делами. Не зря говорят, что понять человека – это уже наполовину простить его. Если есть, конечно, за что прощать. Да всегда есть за что. Ну разве что святые. С другой стороны, Николай II тоже причислен к лику святых, но грешков на его совести не меньше, чем у Ленина. Кто вообще занимается этими делами? Кто ответственный за святоназначение? Не вздумай это гуглить сейчас. Следующие, довольно отрывочные записи были однотипными, описывающие кратко события дня, что ел, что пил, где был, и скромное изложение главных мыслей.
«Я сегодня понял, что лучше грустить в одиночестве, потому что в этот момент все вокруг бесят ещё сильнее»
«Мне скучно»
«Это всё скучно»
«Это вгоняет меня в тоску»
Складывалось ощущение, что этот мальчик испытывал в своей юной жизни только два сильных чувства – тоску и раздражение.
«Если я контролирую её, то и она контролирует меня? Ведь своими высказываниями боли она просто стимулирует моё желание продолжать»
Было совершенно непонятно, о чём идет речь. То есть смысл, разумеется, был очевиден, но контекста не предусматривалось. Кому он делал больно? И зачем? Видимо, эту глубокую мысль не оценила и психолог, потому что в этот же день была сделана ещё одна запись.
«Сегодня в ответ на мою идею она рассказала мне анекдот про крысу, тренирующую экспериментатора. Её чувство юмора находится просто на примитивнейшем уровне. Этим она продемонстрировала мне свою глупость и никчёмность. Человек без чувства юмора всё равно что труп»
Это было очень грубо, учитывая действительную уместность данного замечания со стороны психолога. Очень сложный пациент. Я давно не испытывал настолько противоречивых чувств. Этот парень Стас вызывал целую гамму эмоций. Он был таким обаятельным в жизни, ребёнок с трагическим сценарием детства, но таким неприятным и злым в этом детстве. Будет ли тот поворотный момент, когда из гадкого утёнка он превратится в прекрасного лебедя? Признаться, я ждал. Но то, что я прочитал дальше, серьёзно пошатнуло мою надежду.
«Я долго ничего не писал. Мне было некогда, я был занят. Одним важным делом. Сейчас я расскажу про него. Теперь можно. Больше эта курица не будет читать то, что ей не следует читать. Как можно быть такой слепой и тупой? Психотерапевт. Или кто она там. Теперь она больше не сможет морочить мне голову своими никчёмными идеями о моих проблемах. Теперь проблемы у неё. Хочешь я расскажу, как я это сделал? Конечно, хочешь. Когда всё это начало уже действовать на нервы, ёе жалкие попытки докопаться до чего-то в моей голове, а как ты считаешь, а что ты чувствуешь? Ужасно бесит даже сейчас. Надо было сделать что-нибудь пожёстче, слишком легко она отделалась. Я писал два дневника. Она же сама говорила, что писать надо больше и чаще. Ах-ах-аха, это очень смешно. Так вот, мой второй дневник содержал описание наших с ней встреч. Но вот прикол в том, что эти встречи я выдумывал сам. И темы, на которые мы общались. Господи, у меня потрясающая фантазия! Так легко и просто избавиться от мерзкой заумной тётки, ну кто бы ещё догадался. Вот пусть и ходят дальше и слушают её бред. Ах, нет же, теперь никто к ней ходить не будет. Потому что моя тётушка сделала всё правильно, королева-скандалистка. Такая же тупая. Так вот, про дневник. На самом деле мы обсуждали на наших конфиденциальных встречах такие интересные вещи как, был ли у меня половой опыт, с кем он был, что бы я хотел попробовать, нравятся ли мне взрослые женщины. А я так смущался, мне так всё это было неприятно. Но я всё честно выполнял, я же хороший мальчик. Тем более она уже перестала читать мои записи, поверила, что я встал на правильный путь. И так почти три месяца терапии. А потом я случайно, просто невероятно случайно, случайно-преслучайно оставил этот «самый настоящий» дневник у себя в открытом ящике стола. Ну дальше понятно, что было. У тётушки любопытство прямо из ушей лезет, не знаю, что должно было случиться, чтобы она упустила такую возможность засунуть свой нос в мои дела. И ничего и не случилось. И она таки засунула. Потрясающая истерика, браво-браво, моя недалёкая тётушка. Всё как по нотам. Истерика дома, скандал в школе, и, та-дам, психологиня увольняется, я свободен. Занавес. Я победил. Ну а уж этот дневник я спрячу как нельзя лучше»
Я закрыл толстую тетрадь и потер переносицу. Что я только что сейчас прочитал? В моей способности размышлять как будто произошло короткое замыкание, в результате которого дальнейшее функционирование было под большим вопросом. Я всё ждал и ждал, что в конце всё таки появится «п.с.», что-то вроде «о, это была шутка-минутка, всем спасибо». Недалёкая, несмешная, бессмысленная, но шутка. Шутка, шутка. Но никакого «п.с.» не было, и это было ужасно. В моей голове стоял гул. Но не такой, какой бывает, когда стоишь недалеко от взлётной полосы, а такой, как на смотровой вышке за городом, где внизу остается и шум леса, и голоса птиц, и твоё каждодневное состояние. Только в тот раз, когда я стоял и смотрел на холмистую местность далеко внизу, я чувствовал себя умиротворенно, а сейчас мне хотелось спрыгнуть с этой вышки. В голове не могло уложиться, что такой хладнокровно рассчитанный план по, по сути, профессиональному уничтожению человека, стремящегося помочь, созрел в голове у четырнадцатилетнего мальчишки. И ещё больше не укладывалось, что он был им блестяще реализован, если верить его записям. А им веришь. Не хочешь, но веришь. Я закрыл тетрадь и вышел с ней на балкон, достал сигареты. Закурив, я открыл на том месте, где остановился.
«Теперь можно не беспокоиться, что кто-то будет лезть в мою голову. Никому нельзя читать мой дневник. Не лезь, убьёт»
Я больше не хотел читать. Не хотел ничего знать. Мне было противно. Я не был святыми человеком, но и не был конченым. А Стасик был. И те грани, которые стеной стоят передо мной, давно остались у него позади в четырнадцать лет. Гибель близких травмирует нас разными способами, но моральными уродами мы становимся самостоятельно.
***
Эту ночь я провёл в беспокойном сне. Все пережитые эмоции активно переосмысливались мозгом, показывая мне странные и неприятные сны. Хоть я и не просыпался, но мой сон больше был похож на дрёму. Нельзя сказать, что я совсем не выспался, но и бодрым себя не чувствовал. Налив кофе, я бросил взгляд на стол, где оставил тетрадь. Ночью эмоции сильнее. Сейчас я уже не чувствовал того тошнотворного отвращения, которое испытывал несколько часов назад. Снова проснулось любопытство. Когда-то давно, ещё на электронной книге, я читал скачанное с просторов интернета произведение «Дневник налётчика». Главный герой, Крис Бенсон, эгоист и мизантроп, он грабил банки и убивал людей, но при этом вызывал у меня определённую симпатию, как человек, живущий исключительно по своим правилам. Другой персонаж книги Винс, отмороженный псих, умудрившийся на пейнтболе до полусмерти искалечить половину игроков, тоже в какой-то извращённой степени казался обаяшкой. Вот и в Стасе было нечто такое, что не позволяло относится к нему однозначно. Мне хотелось разобраться, как такие люди способны вызывать симпатию, а иногда даже безоговорочную любовь. Что их делает такими? Под «ними» я, конечно, подразумевал таких людей как Стас, а не вымышленных налётчиков из романа Дэнни Кинга. Я задумчиво полистал тетрадь. Таких длинных записей, как последняя мной прочитанная, было немного. В основном, отрывочные строки, идущие одна за другой, обязательно датированные.
«20.03 Хамство упрощает взаимопонимание»
«04.04 Шли нахер. И это касается всех, кто пытается тебя использовать»
«10.05 Переживать по этому поводу я не собираюсь. Зря они стараются»
Всё было достаточно однотипно. Он считал себя самым умным, способным обвести вокруг пальца любого. Не гнушался откровенным враньём, при случае мог заплакать, чтобы убедить всех в своих переживаниях и избежать сурового наказания. Я восхищался и оторопевал. Он не был безупречным лжецом, судя по записям, его часто ловили на обмане, но он легко мог перекрыть это новым враньём. И таких наслоений могло быть бесконечно много.
«Дашка (так ученики между собой называли учительницу) сегодня решила вызвать тётку к себе на разговор. Из-за какой-то тупости, типа я курил в туалете. Но я не курил. Только одну затяжку. Я ей сказал, что тётка в больнице с сердцем. Она от меня отстала. Но через урок опять меня позвала и начала орать, что я всё вру, и никто в больнице не лежит. Наверно, эта сука Ася сказала. Короче, орала она долго, написала в дневнике красным, но это фигня, этот дневник для них, пусть пишут, что хотят. Дашке я сказал, что тётку сегодня увезли утром с аппендицитом, а Ася просто ещё не в курсе, я её берегу. Дашка мне не поверила. Тогда я сказал, что тётка правда серьёзно больна, она много ходит в больницу, но никто об этом не знает, кроме меня, потому что я подсмотрел её карточку, и что сегодня тётка сама позвонит и всё объяснит»
Он много врал, но как-то глупо, без логического костяка, без учёта последствий. Он даже не удосужился как-то продолжить этот обман, и на следующий день был грандиозный скандал, его лишили телевизора и заперли дома на неделю. Всё это он описал очень сухо, оставив лишь короткий комментарий «Тупая овца». Следующая длинная запись была посвящена сестре Асе. Естественно, ничего хорошего с девочкой в этот день не случилось.
«Сегодня был праздник, день рождения Аси. Это моя сестра. Двоюродная. Я как-то упоминал о ней, кажется. Или нет. Это неважно. Ася и сама неважная. У неё кривые ноги и глупая улыбка. А ещё меня бесит, что она постоянно ко мне пристаёт со всякой ерундой. То давай погулять сходим, то, давай, я тебе помогу. Всё время ей что-нибудь нужно, доставала. Так вот, к ней должны были прийти её друзья, та еще сборная по идиотскому времяпрепровождению. Как соберутся, всё время ржут в её комнате на всю квартиру. Но больше всего мне не нравится Коля. Николяшка я его называю. Ему почему-то не нравится, но смешно же звучит. Один раз он меня даже ударил, но это ничего, за это он уже расплатился. Потом об этом напишу, сейчас это уже неинтересно. Ася дура, раз он ей нравится. А он ей нравится, я видел как они целовались в её комнате (там в стене между нашими комнатами есть отверстие, оно там появилось, когда рукожопый дядя Валера хотел полку повесить, но не рассчитал расстояние, и в итоге осталась довольно большая дырка, и если отодвинуть с полки несколько книг, то очень хорошо видно то, что происходит в другой комнате). Я иногда смотрю за тем, как она переодевается. Тощая и сиськи маленькие. Я позвонил Коле и спросил его, кто такой Макс. А ещё сказал, что его на день рождения позвала Ася, а я не знаю, кто это, и мне стало интересно, и я решил спросить у него. А Макс всё время трётся вокруг неё, он тупой борец, она не хочет с ним общаться, и он её напрягает (она сама говорила своей подруге по телефону об этом). А Николяшка всегда злится, когда этот Макс где-то неподалёку от Аси. Какие же они все тупые. Ну и Коля не пришёл на день рождения, а тётя успокаивала Аську полчаса в комнате, потому что тот грубо ответил ей по телефону, а потом совсем не брал трубку. Все гости были невесёлые, и, слава Богу, сидели тихо и быстро разошлись. А я съел почти половину торта, потому что никто почему-то не хотел»