Чтение онлайн

– Что за женщину ты должен был изобразить?

– Не имею понятия, а почему…

– Отвечай сначала ты. Видел её раньше? Знал?

– Нет…

– Да ну. И ничего не слышал?

– Нет, и заказчик мне не рассказал.

Картин остановился и несколько мгновений молча смотрел на Андрея.

– Что ты так смотришь? Почему ты вообще это спрашиваешь?

– Вот думаю, сколько тебе можно рассказывать.

– Я у тебя уже возглавил список подозреваемых, или только про запас?

Картин смерил Андрея деланно насмешливым взглядом.

– А тебе обязательно нужно быть в первых рядах?

– Ладно, не выделывайся, Коль, лучше скажи, как там Дана?

«В конце концов, мне действительно интересно это знать».

– Да что могло измениться? По-прежнему живёт с этим… Прибегает вся разукрашенная в синий, это у нас теперь буднично. От табака не отлучается. Не помню, когда в последний раз видел её нормальной.

– Так что же ты не положишь этому конец?

– Пошёл ты. Дана не простит, если с этим типом хоть что-то сделается. А он, кстати, постоянно в разъездах, прямо как твой приятель Воротов.

– Он мне не приятель.

– Неужели? Ещё раз, говорю уже прямо – какое ты ко всем его делам имеешь отношение? И лучше тебе ответить сейчас, поскольку твой знакомый отметился в весьма серьёзных перипетиях. Так что пока, и только пока, у тебя есть счастливая возможность рассказать о нём всё, что знаешь, совершенно безнаказанно. Потом этой возможности не будет, и любая мелочь, которую ты скрыл, я расценю как соучастие. Последствия ты себе представляешь.

– Опять шутишь. Кого и зачем мне могло понадобиться убить?

– Кто знает, – по голосу Николая трудно было определить, говорит ли он иронично или на полном серьёзе, – вас, скульпторов, не разберёшь.

– Это почему же?

– Очевидно, – Картин напустил на себя заумный вид, но взгляд оставался серьёзным. «Это тебя в училище натаскали смотреть между бровей, не отрываясь?» – За нашим подозреваемым нельзя отрицать склонности к неожиданным поступкам без чёткой мотивации…

– Говоришь так, будто я сумасшедший.

– Про сумасшедших ещё будет разговор. Итак, извращённый вкус, болезненная любовь к эпатажу…

– Вот это уже неправда.

– Почему нет? Ты на свои скульптуры посмотри.

– В каком месте они «извращённые»?

– Я не про эти, – Картин махнул рукой, – видно, что для широкой публики. Я про неё, и про те, другие, – Картин указал в дальнюю часть комнату, где размещалась злополучная скульптура для Воротова, а также несколько небольших работ абстрактно-фантастического плана, выполненных целиком по собственному замыслу, – Они нездоровые, рассчитаны на любителей патологии. Зачем такое изображать?

– Ты просто не понимаешь. Всё непривычное странно, а нездоровым это видится только таким, как ты.

– Так просвети меня, невежественного, за каким же ты вылепил эту гадость? – Картин прищурился настолько хитро, что стал непохож на самого себя.

«Он издевается надо мной, или испытывает, – размышлял Андрей, – Это какой-то следовательский приём, замаскированный под беседу старых знакомых. Он смотрит, как я поведу себя, чтобы понять, сколько мне известно. Ведёт очень издалека…»

Картин тем временем продолжал:

– И, кстати, почему у неё левая рука длиннее правой? А локоть-то какой сделал, он у неё что, без костей?

– Это, Коля, называется намеренные анатомические искажения.

– Чего? Это ещё одна болезнь? И ноги закрутил что твой штопор… С каким же намерением они тут взялись?

– Для соответствия образу. Ещё для гармонии, уравновешенности композиции, если в общем. Я знакомые слова говорю?

– А эта, – Николай указал в сторону загадочной скульптуры, – тоже страдает «намеренными анатомическими искажениями»?

– Именно так, – подтвердил Андрей, пытаясь сохранять каменную физиономию.

«Ты и представить себе не можешь, как точно ты выразился. Знать бы ещё, чьим намерением её так исказило».

– Одна чушь.

– Всё равно не поймёшь. Вам всем, – Андрей повысил голос, а Николай слушал, подняв бровь в притворном удивлении, – вам всем понятно только то, к чему вы привыкли. Бюсты великих деятелей, портреты рож, красивые девушки, ненавязчивые пейзажи, всевозможная живность, для острастки – голод, войны, ураганы, похороны. Всё про милую вам действительность – единственное, вокруг чего вертится ваш мир. Вы не видите другого фактора, чего-то большего, помимо!

Андрей уже не смотрел на Картина. Он вёл разговор с воображаемым собеседником, совершенной абстракцией, не существовавшей нигде и никогда, и от того начинал жалеть о своём возмущении. Ему всегда было сложно остановиться, когда разговор касался сверхценных идей, с которыми он носился годами. Он раздражённо вздохнул.

– Но тебе это непонятно.

– А людей ты не любишь и радуешься, когда они пропадают? – почти утвердительно.

– Ты о чём?

– «Что-то помимо» для тебя связано с тем, что произошло в Штормовой.

– Не понимаю. При чём здесь Штормовая? Стой, а вам, получается, известно, что там произошло?

«Молодец, Андрей, интонация выбрана верно. Как будто ты интересовался теми событиями не больше, чем кто-либо другой».

– Прикидываешься. Всю жизнь любил рыться в собственной фантазии, долго искал что-то эдакое невозможное, прямо нечеловеческое в своей, человеческой голове. Но, в конечном-то счёте, одни фантазии не могут удовлетворить такого, как ты. Со временем пришло желание, да что уж там говорить, и попытки… – в этот момент Картина прервал стук, а затем – звук открывающейся двери. Андрей с облегчением побежал встречать гостя.

– Я к тебе, как обычно. Вечер добрый всем, кого не видел, – Георг Шумский поднял руку в приветственном жесте, встав между Стрелой и Картиным и, поправляя край пиджака, с полюбопытствовал:

– Что за разговоры у вас тут ведутся?

– Господам из столицы, – Андрей отвесил Картину шутливый поклон, – пришлось не по вкусу моё творчество.

– О вкусах не спорят, но всё же я вас, Николай, не понимаю. Лично я всегда восхищался работами моего друга, хоть и пытался не показывать этого слишком явно, иначе Стрела стал бы невыносим. Так ведь, Андрей? А, впрочем, я зашёл к тебе не с пустыми руками, – Георгий достал из-за пазухи бутылку с зеленоватой жидкостью, – ты не возражаешь, если Николай к нам присоединится?