Чтение онлайн

Город Таккасила, столица Гандхары, был выдающимся центром учености в своем регионе. Молодых людей из новых городов Северной Индии посылали туда изучать искусство управления и ведения войны, врачевания и хирургии, религию и философию, магию и ритуалы. Живя в городе ахеменидской империи, стоящем на перекрестке главных торговых маршрутов, они знакомились с более космополитичной культурой, чем та, что они видели в своих провинциальных городах долины Ганга. В Таккасиле они встречали персов, греков и других граждан огромной империи. Послать своего сына в Таккасилу для знатного индийца того времени означало то же самое, что для богатого индийского промышленника сегодня отправить своих одаренных детей в Оксфорд или Гарвард. Учитывая его происхождение, можно предположить, что Сиддхаттха Готама, вероятно, также обучался в Таккасиле. И даже если бы это было не так, то он все равно взрослел и мужал в компании тех, кто там учился. [4]

В палийском каноне также сообщается, что у Сиддхаттхи родился на его родине сын, Рахула, когда ему было двадцать семь или двадцать восемь лет. Так как среди знати того времени было принято жениться в подростковом возрасте, то по меркам своей культуры он был довольно старым человеком, когда произвел на свет своего первого ребенка. Одна из возможных причин этого могла заключаться в том, что он отсутствовал в своем государстве в течение всей своей юности, возможно, учась в это время в Таккасиле или занимая какую-то военную или административную должность в царстве Косала. Затем он вернулся на свою родину, когда ему было уже почти тридцать лет, чтобы жениться и исполнить свой семейный долг, родив преемника. О его жене мало что известно. Ее звали Бхаддакаччана, или, возможно, Бимба, она была двоюродной сестрой Сиддхаттхи по материнской линии и сестрой Дэвадатты, его будущего конкурента. Вскоре после рождения Рахулы Сиддхаттха решил покинуть Косалу.

Что могло заставить его так поступить? Его собственный рассказ в Каноне проливает мало света на эту проблему. Он говорит, что решил уйти из дома, чтобы искать «вечную полную свободу от рабства», а не утешение в смертных и преходящих вещах. Но это всего лишь повторение формулы отказа от мирской жизни, распространенной в индийской аскетической традиции того времени. Кажется, что он испытывал некий глубокий личный кризис и задавался «экзистенциальными» вопросами: Для чего эта жизнь? Есть ли в ней какой-нибудь смысл? Почему я родился только для того, чтобы умереть? Возможно, он понял: все, что он делал вплоть до этого момента, приводило его к тупику. Поэтому он хотел оставить все, что было ему знакомо: своего царя и страну, обязанности принца, свой род, жену и новорожденного сына. Этот очевидно отчаянный шаг, возможно, был единственным способом решить его проблемы. И он вынужден был ухватиться за эту возможность, хотя у него и не было никаких гарантий благоприятного исхода.

«Хотя мачеха и отец хотели другого, – вспоминал он, – и плакали и причитали, я сбрил волосы и бороду, одел желтое одеяние и покинул дом ради бездомной жизни». И вот так, с бритой головой, в рясе, сшитой из кусков грубой ткани, с миской под рукой и, скорее всего, босиком он двинулся по Северному пути. Размышляя над причинами его ухода из дома, нельзя судить его поступки с точки зрения нашего времени и культуры. Отказ от жены и сына, возможно, не так беспокоил его – в конце концов, его большая семья прекрасно могла о них позаботиться, больше всего его тяготили обязанности перед родом Готама и государством Сакия. Его ночной побег из дома должен был вызвать в нем чувство огромного облегчения и свободы. Позже он скажет: «Дома жизнь – пыльная клетка. Но за порогом – широкий простор».

Он мог присоединиться к медленно движущемуся каравану быков, впряженных в телеги, который покрывал приблизительно пятнадцать километров в день, проходя через леса, населенные носорогами, тиграми, львами, медведями и местными народами, и редкие торговые города, окруженные деревнями и полями. В сезон муссонных дождей, с июня по сентябрь, дороги становились непроходимыми болотами. И он проводил это время в парках и рощах, принимая участие в диспутах, размышляя и медитируя. Эта схема медленного перемещения из одного места в другое с трехмесячным перерывом на время сезона дождей, сохранялась до конца его жизни.

Покидая косальскую провинцию Малла, он мог посетить Ваджжи, последнюю из древних республик, по-прежнему управляемую не царем, а скорее аналогом современного парламента, располагавшегося в столичном городе Весали. Дойдя до Ганга, естественной границы, которая отделяет Ваджжи и Косалу от могущественного царства Магадха, он мог переправиться на другой берег на пароме. Он, наверное, сошел на южном берегу в деревне Патали и следовал по Северному пути до его окончания в Раджагахе, столице Магадхи, которая находится в ста километрах южнее, окруженная рядами холмов.

Сегодня леса почти исчезли, земля интенсивно возделывается, а дороги забиты грузовиками, автобусами, телегами, волами и людьми. Вместо парома пятикилометровый мост Махатмы Ганди переносит вас через Ганг в Патну, как теперь называют Патали. С высоты модернизированной бетонной переправы можно видеть, почему эта большая, широкая река служила таким пугающим барьером между враждующими царствами Древней Индии. На северном берегу широкая полоса глины и песочных отмелей отделяет густые банановые плантации, стоящие на твердой земле, от коричневых, вялых вод реки. Напротив, вдоль южного берега, плотной стеной стоят здания.

С моста, который не сильно – для Индии – забит машинами, г-н Хан и я погружаемся в хаос столицы штата Бихар, расстраивающийся, переполненный город с населением почти в два миллиона человек. Смог из дыма и пыли висит над грязными бетонными зданиями. Улицы наполнены гудками автомобилей и грузовиков, непрекращающимся треньканьем велосипедов и звоном колокольчиков рикш.

Мы останавливаемся у Джаду-Гхара, разрушающегося музея в колониальном стиле, который здесь построили британцы в 1917 году. Я приехал увидеть урну с останками Готамы. Во время раскопок 1958 года, в расположенном неподалеку Весали, она была найдена в ступе, которую идентифицировали благодаря описанию, составленному китайским паломником седьмого века. Пожилой работник музея трясущимися руками открывает дверь, пропускает меня в небольшое круглое помещение с заплесневелым ковром, включает жесткий флуоресцентный свет. За толстым стеклом на красном бархате одиноко стоит потрескавшаяся сферическая шкатулка, приблизительно пяти сантиметров высотой, сделанная из мыльного камня кремового цвета. Рядом стоит фотография в рамке, на которой можно увидеть все содержимое открытой шкатулки: небольшую горстку пыли, медную чеканную монету, фрагмент золотого листа, крошечную раковину и два стекляруса.

Хранитель откашливается и начинает рассказывать заученное описание реликвий на чрезвычайно громком, но непонятном английском языке. Я замечаю, что, пока он тараторит, я складываю ладони и почтительно кланяюсь перед этими объектами. Но это всего лишь годами отточенная буддийская привычка. Я не чувствую вообще никакого почтения. Я смущен, разочарован, и мне немного стыдно за самого себя. Чего я ждал? Танцующего света? Цветов, падающих с неба? Это безвкусное мирское святилище удручает меня.

Г-н Хан присел у дороги, полируя покрышки лендкрузера грязной дешевой газетой. Горстка скучающих молодых людей собралась вокруг него. Увидев меня, он одним движением отбрасывает биди и распахивает водительскую дверь. Когда я только сажусь возле него, он уже тщательно расчесывает свои волосы, глядясь в зеркало заднего вида. Когда он лавирует в плотном потоке машин, внешняя оболочка автомобиля становится его собственной кожей. Каждый раз я рефлекторно поднимаю свои руки, чтобы закрыться от неизбежного столкновения, а он ухмыляется, искусно объезжая человека/ корову/ рикшу/ грузовик в миллиметре от них.

Из Патны мы следуем вдоль Ганга в восточном направлении, затем у Бахтиарпура сворачиваем на юг к Раджгиру – так теперь называется Раджагаха. Когда мы приближаемся к древней столице Магадхи, голые скальные породы поднимаются над равнинным пейзажем. Это первые отроги плато Чхота Нагпур, холмогорья, которое формирует южные пределы долины Ганга. По сравнению с богатой пойменной равниной на севере земля здесь выжжена и суха. Все чаще появляются участки бесплодного, каменистого грунта. Затем на горизонте появляются высокие холмы, которые образуют естественный защитный круг вокруг Раджагахи. Вдоль их хребта я могу различить сохранившиеся со времен Готамы участки каменных крепостных валов, которые защищали жителей города от атак неприятеля.