Чтение онлайн

«О, в зрителях недостатка не было! Зрителями были и величественная Этна и сверкающее солнце! И красные горы и древний храм Вулкана, посвященный теперь Сан-Паскале! И никогда еще им не приходилось видеть, чтобы все Диаманте было сыто. Никто из них не думал до сих пор, что сами они стали бы прекраснее, если бы ими любовались люди сытые, которым голод не кричит в уши и не гонится за ними по пятам.

«Но заметьте себе одно! Как ни была замечательна и могущественна эта синьорина, она была все-таки очень некрасива. Несмотря на всю свою власть, она не была ни привлекательна, ни приветлива. В ее приказаниях не было ласки, и не было радости в ее наградах. У нее было тяжелое, неповоротливое тело, и такой же тяжелой и неповоротливой была и ее душа.

«Но в день обеда для бедняков она словно преобразилась. На нашем острове живет рыцарский народ. Никто из всех бедняков не дал ей почувствовать, что она оказывает ему благодеяние. Они поклонялись ей, но только как женщине.

«Они сели за ее стол, как равные ей. Они обращались с ней, как гости с хозяйкой. «Сегодня я оказываю тебе честь, приходя к тебе. А завтра ты окажешь мне эту честь». — Да, именно так, а не иначе.

«Она стояла на высокой лестнице ратуши и оглядывала столы. И, когда старому столяру, сидевшему на верхнем конце стола, наполнили стакан, он поднялся с своего места, поклонился ей и сказал:

— Пью за ваше здоровье, синьорина!

Его примеру последовали и другие: они прижимали руку к сердцу и кланялись ей. Может быть, для нее было бы хорошо, если бы она раньше в своей жизни встречала такое выражение рыцарских чувств. Зачем мужчины ее родины заставили ее забыть, что женщины созданы для поклонения?

«Здесь, казалось, все пылали к ней тихим обожанием. Так обращаются с женщинами на нашем благородном острове. Чем только они не одарили ее за кушанья и вина, какими она угощала их! Они наградили ее молодостью, живостью ума и великой честью быть обожаемой. Они говорили ей речи: «Благородная синьорина, вы, приехавшая к нам из-за моря, вы, полюбившая Сицилию»… и так далее, и так далее. И она показала, что умеет краснеть. И, когда кончили говорить, на устах английской синьорины заиграла улыбка. Она помолодела на двадцать лет. Вот чего ей не хватало в жизни!

«Тут был молодой погонщик ослов, который всегда провожает английских дам к Тre Castagni. И он всегда влюбляется в них, прежде чем с ними расстаться. И теперь его глаза вдруг открылись на великую благодетельницу. Не одно только стройное тело и нежная кожа достойны поклонения, можно поклониться также силе и энергии. Погонщик ослов вдруг уронил ножик и вилку и, опершись локтями на стол, пристально уставился на нее. Его движение заразило всех. Английской синьорине становилось жарко от всех этих горящих взоров, направленных на нее.

«Но не только бедняки поклонялись ей. Адвокат Уго Фавара подошел и шепнул ей, что она была истинным провидением для его бедной страны и для него. «Если бы я раньше встретил женщину, подобную вам»… — сказал он.

«Представьте себе старую птицу, которая много лет сидит в клетке, взъерошенная, потерявшая перья и окраску. И вдруг кто-то приходит, ласково гладит и возвращает ей прежний блестящий вид. Представьте себе это, синьора!

«Тогда и мандолинист из Неаполя взял свою мандолину и запел. Вы знаете, как при пении он разевает свой большой рот и какие безобразные слова он произносит. Большею частью он похож на извивающегося червя. Но разве вы не заметили, что из глаз его смотрит ангел? Ангел, оплакивающий свое падение и преисполненный блаженного безумия. В этот вечер он был ангелом. Он вдохновенно поднял голову, его вялое тело окрепло и выпрямилось в гордой осанке. Его мертвенно бледные щеки окрасились румянцем. И он пел, пел так хорошо, что казалось, звуки подобно искрам слетают с его губ и ликующе разносятся по воздуху.

«С наступлением ночи все отправились в греческий театр. Это было главной частью праздника. И чего только там не было!

«Она пригласила русскую певицу и немецкого куплетиста, английских боксеров и американского фокусника. Но что все это было в сравнении с серебристым лунным светом и воспоминаниями, связанными с этим местом! Сидя на каменных скамьях своего древнего театра и глядя на прекрасную панораму, открывающуюся перед ними между полуразрушенными колоннами театра, они снова почувствовали себя греками, носителями культуры.

«Бедняки не скупились на выражения радости, охватившей их. Они были неутомимы в криках восторга и рукоплесканиях. Выходившие на эстраду сходили с нее при громких выражениях одобрения.

«Кто-то попросил андийскую синьорину также выступить. Ведь весь этот восторг относится только к ней. Она должна испытать его на себе. Ей говорили, как это опьяняет, возносит и радует.

«Эта мысль понравилась ей. Она сейчас же согласилась. Когда-то в молодости она пела, а англичанки никогда не смущаются петь. В другое время она не сделала бы этого, но она была в таком хорошем настроении и ей так хотелось спеть что-нибудь всем этим людям, которые так любят ее.

«Она выступила последней. Вы можете себе представить, что значит выступать на такой древней сцене! Здесь была зарыта живой Антигона и принесена в жертву Ифигения. Но английская синьорина бесстрашно вступила на нее, чтобы принять все знаки восторга.

«Когда она вышла, разразилась целая буря. Все готовы были протоптать землю, чтобы выразить ей свой восторг.

«Это была чудная минута. Она стояла на сцепе, Этна служила ей задними планом, а море боковыми кулисами. Перед ней на заросших травою скамьях сидела побежденная нищета, и она чувствовала, что все Диаманте лежит у ее ног.

«Она выбрала Беллини, нашего Беллини! Она хотела быть любезной и поэтому она спела Беллини, который погребен здесь под Этной и которого мы знаем наизусть ноту за нотой.

«Ну, разумеется, синьорина, она не умела петь! Она вышла на сцену, только чтобы принять поклонение толпы. Она хотела дать выразиться любви народа к ней. И она пела плохо и фальшиво. А слушатели знали каждую ноту.

«Мандолиниста из Неаполя первый стал строить гримасы и взял на мандолине такую же фальшивую ноту, как и спетую англичанкой. Потом начал смеяться в свой платок человек, у которого был рак на лице. А потом и погонщик ослов начал громко аплодировать.

«Тут поднялись все. Это было несправедливо, но они этого не понимали. На земле древних греков не должны выступать варвары, поющие фальшиво. Донна Пепа и донна Тура смеялись так, как они еще не смеялись в своей жизни. «Ни одного верного звука! Клянусь Мадонной и Сан-Паскале, ни одного верного звука!»

«Раз в жизни наелись они досыта. И это опьянило их и помутило их рассудок. А почему же им и не смеяться? Ведь их кормили не затем, чтобы потом терзать их уши! Разве они не могли защищаться смехом, разве они не вправе свистать и шикать? И почему бы им не хохотать до безумия, развалившись на скамьях. Ведь они не рабы английской синьорины.

«Это ошеломило ее. Это было так неожиданно, что сразу она не могла даже понять, почему свистят? Должно быть, внизу происходит что-нибудь, чего она не видит. Она допела арию до конца. Она была уверена, что этот смех к ней не относится.

«Когда она замолчала, разразилась целая буря аплодисментов. Теперь она начала понимать. Факелы и лунный свет светили настолько ясно, что она видела, как люди корчились от смеха. Теперь, перестав петь, она слышала их насмешки и издевательства. Все они были обращены на нее. Она бросилась со сцены. Ей казалось, что Этна дрожит от смеха и море сверкает улыбками.