Чтение онлайн

Когда спустя где-то час Альбрехт спустился вниз, женщины еще спали. Он оделся и попытался пригладить – может быть, даже собственной слюной, – упрямый вихор на затылке. Я настежь открыл дверь лачуги, чтобы впустить солнце, и в его трезвом свете наблюдал разочарование маркиза; ведь стол был похож на разграбленный могильник, ковер попорчен молью, подушки, взятые напрокат у венецианца, роняли пух, а поверх всего этого лежала пыль и соломинки.

Я ничего не сказал, занятый последней буханкой хлеба. Альбрехт молча сел в кресло. Я дал ему немного хлеба и курятины, он взял их, не глядя, а потом долго и не без удивления рассматривал их у себя руках.

– Я их не тронул, – сказал он.

– Я вам верю. Хотя ничего зазорного в этом не было бы. Красотой надо делиться, ваша милость, и раз уж мужчины не могут похвастаться красотой, им приходится приобщаться к ней через прекрасный пол.

Господне воинство, я подмигнул парню! Альбрехт перевел взгляд со стакана на мою грудь, с груди – на лестницу и обратно – на свой стакан. Позже, вернувшись домой, я узнаю у Анны детали его совращения: после моего с Гретель ухода Альбрехт последовал за Анной в постель, она вела его за руку, как ведут ребенка – показаться нелюбимому родственнику. Выпитое вино и опытность Анны привели к тому, что, едва сняв одежду, маркиз уже был полностью готов – настолько готов, что разрядил свою аркебузу, как только Анна разделась. Преждевременно расставшись со своей драгоценной жидкостью, маркиз был безутешен. Весь обширный профессиональный арсенал Анны не смог подвигнуть его на вторую попытку. Женская страна, с ее привлекательными возвышениями и плодородными впадинами, больше его, кажется, не интересовала. Он побоялся проникнуть даже пальцем в ее тайну, в ее парадные черные двери, в ее упругие глубины.

– Можно было бы все так и оставить – и с большим удовольствием, – но тогда бы ты не получил то, за что платил. Потому я спустилась и позвала Гретель.

Читатель, мне стоило бы попросить своих нежных голубок – больше того, умолять их на коленях – повторить их воркование, достойное пера Сапфо. Сокрытый, как он полагал, за завесой их страсти Альбрехт быстро восстановил потенцию. Он честно работал над собой, пока все три участника не успокоились, добившись притворного или подлинного удовлетворения. Это извращение наверняка пустит корни в распаленном воображении маркиза. Подсказанное искусными шлюхами, оно станет краеугольным мифом его эротической жизни, а я буду его закулисным садовником и культиватором.

Альбрехт вздохнул с облегчением, только когда я закрыл за нами дверь моего дома. Ужасная перспектива увидеть женщин, спускающихся из спальни, чтобы поприветствовать нас, испортила его жалкий завтрак. Кстати, из-за его робости я так и остался голодным, не успев съесть холодную сосиску.

– Боги улыбаются нам, – сказал я, обращаясь к голубому небу.

Маркиз что-то буркнул в ответ и едва глянул вверх. Бок о бок мы повторили вчерашний путь, но в обратном направлении. Я подобрал с обочины брошенную им ветку ясеня, но Альбрехт не обратил на нее внимания: сегодня лопухи и маки останутся при своих головах. Дважды маркиз останавливался, прислушиваясь к бурчанию в желудке и открывая рот. Третий приступ завершился долгожданным очищением. Прислонившись к дубу, он рыгал и кашлял, извергая огромные количества полупереваренной массы – сколько животных погибло зазря. Я оставил его разевать рот над извергнутым завтраком и отправился в гущу травы искать родник. Но окрик Альбрехта вернул меня обратно. Поднимаясь на ноги, он объявил, что ему уже хорошо, большое спасибо, он более-менее пришел в себя.

За полмили до Фрауэнторских ворот я приготовился произнести отрепетированное признание. У Любоша Храбала и братьев Мушеков я узнал, что, для того, чтобы заручиться доверием жертвы, жулик должен вовлечь ее в свой заговор. Разве я не владел страшной тайной любовных похождений Альбрехта? И будет лишь справедливо раскрыть ему из солидарности свой секрет.

– Ваша светлость, – сказал я, – у меня есть еще кое-какие навыки, помимо профессий живописца и агента. Иногда мне приходится зарабатывать ими на хлеб-Альбрехт с подозрением уставился на меня. Был ли в его глазах проблеск страха – ожидание подвоха или шантажа, – или мне лишь показалось? Я поспешил его успокоить.

– Я мастер фальсификаций, ваша светлость. Когда появляется необходимость… или есть спрос. Но если посредственность можно спутать с массой ему подобных, то я – уникальный экземпляр. – Я извлек из кармана набросок «Околдованного конюха» Бальдунга Грина.

– Я узнаю ее, – сказал Альбрехт. – Уже встречал.

– Вы видели ксилографию, ваша светлость. А что на этом рисунке стало с лошадью? Взгляните на ведьму у окна – у нее нет факела.

– Это ты рисовал?

– Однажды увидев образец чей-то работы, я всегда узнаю руку мастера. Любой художник, ваша светлость, обладает своим неповторимым стилем – даже ничтожества. Это может быть способ наложения светотени или манера изображения глаз. Каким бы ни был почерк, он всегда четкий и узнаваемый, как подпись. Я могу определить автора картины также быстро, как вы узнаете человека в лицо. И скопировать его искуснее любого фальсификатора.

Я идеально рассчитал время своей речи, закончив как раз когда мы вошли в тень большой арки – где ты уже видел меня ранее, внимательный читатель, в компании с моим предыдущим «капиталовложением». Альбрехт никак не отреагировал на мою исповедь. Я испугался, что он решит донести на меня, и представил, как бегу из города, преследуемый воплями обманутых покупателей.

Только у моста до меня дошло, что он не нацепил свою маскировку.

– Черт возьми, – прошептал маркиз.

На мосту, прислонившись к перилам, стояли двое плотных мужчин, одетых как торговцы, но с кинжалами на поясе. Они прочесывали глазами людской поток. Альбрехт замедлил ход, но прятаться было негде. Фельсенгрюндцы заметили его прежде, чем он успел шагнуть на мост. Один из них побежал в нашу сторону, другой сунул в рот два пальца и громко свистнул.

– Винкельбах, – буркнул Альбрехт, кивая в сторону одетого в черное господина, который бежал к нам с Лоренцер-плац. Маркиз пошел навстречу своим преследователям.

– Все в порядке, – крикнул он. – Со мной ничего не случилось.

Не зная, как себя вести, я сбежал. За моей спиной слышался топот и злое дыхание. Я успел развернуться раньше, чем Винкельбах сбил меня с ног.

– Ты! – выдохнул он.

– Я?

Ноздри Винкельбаха раздувались, его тонкие губы сжались в тонкую линию.

– Держись от него подальше, коротышка!

– Простите, а мы разве знакомы?

– Ты знаешь, кто я такой. Да я тебя каблуком раздавлю!

– С таким весом – конечно, раздавите.

Мориц фон Винкельбах схватился за меч и обнажил часть лезвия.

– Для меня это дело чести, – сказал он. – Я исполню свой долг.

– Герр Винкельбах!

Мой противник повернулся, удивленный решительным окриком своего хозяина. Я увидел, что к нам бежит Альбрехт, а два коренастых солдата глотают за ним пыль.

– Герр Винкельбах, отойдите от этого человека.

– Вашей светлости не стоит уделять внимание…

– Отставить, я сказал.

Манеры Винкельбаха мгновенно переменились.

– Милорд, я лишь старался избавить вас от паразита.

– Его зовут Томмазо Грилли. Он художник – и отнеситесь к нему со всем уважением.

– С уважением? К этому червяку? Альбрехт примирительно замахал руками.

– Герр Винкельбах, я вернулся целым и невредимым. Вы исключительно добросовестно выполняете приказы моего отца.

Возражения застряли у Винкельбаха в горле. Его солдаты, добежавшие до нас, старательно не смотрели на пикантную сцену. Альбрехт Фельсенгрюндский как будто даже стал выше ростом. Было ли дело в нашей с ним дружбе, или в его шашнях с нюрнбергскими шлюхами, или же он открыл в себе ранее неведомые таланты? Мориц фон Винкельбах лихорадочно вертел своей узкой, хищной головой, пытаясь спасти лицо. Маркиз же пожелал мне доброго дня и пошел в сторону моста в сопровождении двух солдат, следовавших за ним на почтительном отдалении.

Граф Винкельбах уставился на меня.

– Я с тебя глаз не спущу, коротышка. Поберегись. И не забывайся.

Пять дней прошли без всяких новостей. Деревья оделись в блестящие одежды позднего лета. Листья дубов стали словно восковыми; маркизу скоро придется уехать. Нужно ли мне самозвано следовать за ним в Ингольштадт, подобно мечущейся лисе? На шестой день я уже начал впадать в отчаяние: кончились деньги, мой дом лишился роскошной обстановки, и ни Анна, ни Гретель не желали прикасаться ко мне без финансового стимула. От голода я принялся собирать орехи в лесу. Очистив незрелые ядра от скорлупы, я размалывал их в пасту – горькую массу, пригодную в пищу лишь мулам да разорившимся искателям счастья. Набрав целое одеяло, я спешил домой, поглощенный мыслями о ступке и пестике, когда заметил у своей хижины одного из солдат Винкельбаха.