Чтение онлайн

— Я больше ничего не знаю. Черт возьми, расспросите синьора Прентиналью, который направил вас туда, в этот палаццо Альтиненго. Да, вот, я вспомнил еще: эта Верана была, кажется, одно время экономкой у лорда Сперлинга, в Каза дельи Спирити. Потом она оставила это место. Поговаривали, что она хотела открыть семейный пансион во дворце Альтиненго, но дом этот расположен неважно и к тому же требует слишком большого ремонта. И кроме того… кроме того… Нам ничего больше не потребуется?

Очевидно, мое решение поселиться в этом уединенном и ветхом дворце, вдали от оживленных кварталов Венеции, от площади Сан-Марко и Спадарии, удивляло милейшего Зотарелли. Он не позволил себе ничего прямо высказать, но было заметно, что он не одобряет моего проекта. Он с грустью представлял себе, как его мебель увозят в далекий mezzanino на Фондамента Фоскарини. Тем не менее он обещал мне отправить ее туда завтра же, причем я обратил внимание на то, что, обычно такой услужливый, он не предложил сопровождать ее лично и помочь мне ее там расставить. У Зотарелли было против Прентинальи, синьоры Вераны и палаццо Альтиненго предубеждение, которого я не мог себе объяснить. Душа венецианца сложна и загадочна, и я хорошо знал, что ничего больше не добьюсь от моего милого антиквария.

Мне оставалось еще выполнить несколько дел перед тем, как итти обедать. Я хотел купить для старух, которые привели в порядок мое жилище, две шали, какие продаются в лавочках на Риальто. Я было направился в ту сторону, как вдруг почувствовал себя усталым. У меня закружилась голова, мне показалось, что я могу упасть. В это мгновение я находился перед церковью Санта Мария Формоза. По rio скользила пустая гондола. Я сделал знак гондольеру. Он пристал к ступенькам спуска. Бродивший поблизости rampino[22] подбежал, чтоб удержать гондолу своим крюком. Откинувшись на подушки, я пришел в себя, но этот случай показал мне, что силы мои еще не восстановились. Предостережение, полученное мною в вечер приезда, должно бы было сделать меня более благоразумным. Я думал, что, проехавшись по лагуне, я оправлюсь. Нет ничего лучше этого для напряженных нервов.

Такая прогулка всегда была для меня самым приятным из венецианских наслаждений. Лишь для этой цели я и пользовался гондолой, к которой в других случаях не прибегал, обычно предпочитая бродить пешком. Но сейчас я чувствовал себя совершенно неспособным итти по улицам. Мое болезненное состояние, конечно, от этого ухудшилось бы, между тем как теперь, когда я протянулся на подушках под размеренное покачиванье легкой лодки, оно начало уже проходить. Гондола, которую я нанял, оказалась превосходной. Она была premiata[23], как зовутся те гондолы, barcaroi[24] которых получили приз на состязании. Мой barcaroi был стройный и ловкий парень высокого роста, опытный гребец, как я заметил по первому удару весла. Мы быстро пробежали расстояние, отделяющее Санта Мария Формоза от Фондамента Нуове, где rio деи Мерканти переходит в лагуну, рисуя в небе и на воде мощную и благородную арку своего прекрасного мраморного моста.

Я очень люблю въезжать в лагуну по этому rio под мостом Мендиканти… Тотчас же вслед за ним расстилаются спокойные воды, гладкие, гармонично переходящие от одного оттенка к другому. Нигде широкое морское зеркало, окружающее Венецию, не кажется таким единым и тихим. Прилив мало ощущается в этой части лагуны, которая зовется Мертвой Лагуной и, словно для того, чтобы лучше оправдать свое имя, омывает остров Мертвых, красный Сан-Микеле с пурпурными зубчатыми стенами, похожий на замки, какие мы видим во сне. Она же, эта лагуна с дремлющими водами, окружает своим вечным молчанием и другие острова, которые, вместе с Сан-Микеле, в соседстве с островом Венеции, составляют ее северный архипелаг: Мурано, где кипит стекло в громадных печах; Бурано, где ловкие пальцы кружевниц плетут знаменитые арабески венецианского воображения; Торчелло и Мазорбо, где обитает лихорадка Сан Франческо ин-Дезерто, отражающего свои францисканские кипарисы в несравненном одиночестве вод. Все это в целом дышит исключительной меланхолией, хотя по временам лагуна расцвечивается необычайной игрой света. Мне случалось наблюдать там изумительные переливы красок, но обычно господствует впечатление печали без горечи, уныния без сожалений, одиночества без тоски, — так полны эти места спокойствия, однообразия и безмолвия.

В этот день, — отмечу это, — все мне казалось очень меланхоличным. Туман, чрезвычайно тонкий, колыхался между небом и водой. Он окутывал Сан-Микеле влажным и воздушным покрывалом и делал Мурано похожим на призрачный остров. Это не был день, когда стоило бы отправиться в дальнюю прогулку, чтобы вкусить в открытой лагуне то особенное чувство, которое приходит и туманные сумерки, подобные этим, — чувство полного отчуждения от жизни. Кроме того, было уже довольно поздно, и я велел гондольеру лишь обогнуть город и вернуться на Канареджо. Он немедленно сделал, как я сказал. Гондола продолжала мягко скользить под равномерные всплески весла. Я слушал их, полузакрыв глаза; я слушал с успокоенным вниманием шаги человека на кормовом коврике, различные шорохи воды и дерева. Это отвлекало меня от той неопределенной грусти, какую я ощутил снова, от беспричинной тоски, у которой так много общего со страхом. И однако же не было никакого повода для этого нелепого чувства. Тем не менее, по мере того, как мы скользили по недвижной воде, моя внутренняя тревога возрастала. Напрасно пытался я забыться, сосредоточивая мысль на определенных предметах, на мебели, выбранной у Зотарелли, на некоторых деталях орнамента в палаццо Альтиненго, даже на меню предстоящего обеда. Несмотря на все это, томительное ощущение, доходившее до боли, давило меня. Это было так мучительно, что я уже решил заговорить с гондольером, надеясь разогнать душившую меня тоску, и быстро повернулся к нему. Без сомнения, он принял этот жест за вопрос, где мы находимся, потому что, указав на четырехугольное строение, возвышавшееся среди тумана на крайней точке выступа Венеции в лагуну, он крикнул мне, склоняясь над веслом:

— Это — Каза дельи Спирити, синьор.

Мы действительно находились перед Каза дельи Спирити. Она нисколько не изменилась с тех пор, как я ее видел в последний раз, перед тем как лорд Сперлинг купил ее, для того, конечно, чтобы поместить там, укрыв от любопытных взоров, лабораторию психических изысканий. Ибо Сперлинг был адептом оккультных наук… Уже тогда, когда я с ним впервые познакомился, он был чрезвычайно занят этими вопросами. Несмотря на свое новое назначение и нового хозяина, Каза сохранила почти целиком свой прежний вид. Наружный вид не подвергся изменению; фасад, как и прежде, был покрыт желтой штукатуркой. Лорд Сперлинг ограничился тем, что восстановил несколько окон, раньше заделанных, исправил несколько поврежденных балконов, велел снова сложить столь характерные для венецианских жилищ высокие трубы с колпаками в виде тюрбана, и лишь внутри произвел те изменения, о которых говорил Прентиналья. Возможно, что Каза, этот древний дворец рода Сальвицци, сохранила убранство, которое лорду Сперлингу пришлось по душе. Он обладал и вкусом и любознательностью. В те времена, когда я бывал у него, или когда мы вместе с Гогенбергом и Прентинальей встречались с ним «под китайцем» в кафе Флориан, мне случалось видеть, как он покупал много старинной мебели, готовя свое будущее водворение в Венеции. Тогда он жил в отеле, и ему приходилось оставлять свои приобретения на складах у торговцев. Теперь они, очевидно, были извлечены оттуда, чтобы украсить залы Казы, сад которой, выходящий на лагуну террасой, некогда запущенный, являл сейчас моему взору тщательно подстриженные деревья и чащу роз, свисавших через балюстраду почти до самой воды.

Несмотря на эту цветущую террасу, Каза дельи Спирити сохраняла мало привлекательный вид, которому туман придавал характер особой таинственности. Без сомнения, лорд Сперлинг нашел вполне подходящее место для своих занятий. Сюда никто не явится, чтобы помешать ему в вызывании духов и иных опытах. То, что Сперлинг был учеником Вильяма Крукса, не оставляло никаких сомнений относительно природы этих опытов. Как я уже упоминал, в эпоху «китайца» Сперлинг увлекался проблемой потустороннего мира. Часто приходилось мне слышать, как он рассказывал об удивительных результатах, достигнутых английским ученым, о таких странных явлениях, как потеря веса, перемещение предметов, появление таинственных цветов, материализация, зафиксированная фотографической пластинкой. Изучив теорию, Сперлинг, конечно, захотел перейти к практике. С этим и было связано приобретение Каза дельи Спирити, народное прозвище которой несомненно показалось ему добрым предзнаменованием. Всех этих «чудес» Крукс достигал с помощью специальных медиумов, и Сперлинг должен был добиваться их такими же средствами. В этом отношении Венеция всегда могла доставить нужных людей. Я задавал себе вопрос, не принимала ли эта сама синьора Верана, которая, по словам Зотарелли, раньше служила у Сперлинга, некоторого участия в психических опытах Сперлинга, а с другой стороны — не было ли связи между необычайным исчезновением маленького бюста из Городского Музея с теми фантасмагорическими явлениями, о которых мне поведал суеверный Прентиналья, когда мы встретились с ним в кафе Флориан. Что бы там ни было, это меня мало затрагивало. Существенным было то, что Прентиналья указал мне на палаццо Альтиненго, и самым важным оставался вопрос, будет ли синьора Верана в точности исполнять взятые ею на себя обязанности. Что же касается очаровательного бюста из Городского Музея, то каким бы способом ни исчез он из своей витрины, — благодаря вору или волшебству, — ко мне это никакого отношения не имело! Утонченный венецианский патриций, которого изображал бюст, сумел ускользнуть тем или иным ловким способом. Он, конечно, испытал в жизни немало приключений, и это последнее должно было приттись по вкусу его насмешливой и улыбающейся тени.

Пока я размышлял обо всем этом, гондола достигла Канареджо. Позади нас лагуна расстилала туманные и сумеречные воды, откуда поднимался запах соли и тины. Впереди загорались первые огни в фонарях и окнах старых дворцов на обоих берегах, таких живописных в своей шумной и живой ветхости. Тишина мертвых волн сменилась гудящим шумом оживленного квартала. Нам попадались навстречу тяжелые барки и быстрые sandolo[25]. Мы вступали в жизнь постепенно, с каждым ударом весла, и я ощущал от этого несомненное облегчение, так что, когда мы подъехали к Риальто, я дал знак гондольеру причалить. Мне захотелось вернуться в отель пешком и купить по дороге в одной из лавочек на мосту две венецианские шали в подарок старухам, которые под руководством синьоры Вераны приняли участие в уборке моего mezzanino в палаццо Альтиненго, где я вскоре, наконец, должен был поселиться.

* * *

На следующей день после этой прогулки по лагуне, в палаццо Альтиненго была доставлена мебель, посланная Зотарелли. Я отправился в палаццо заранее, чтобы лично принять ее и подумать, как ее расставить. В ожидании я, облокотясь о подоконник, смотрел в окно. День был очень ясный и мягкий, и в воздухе не оставалось следа от вчерашнего тумана. Я не ощущал более прежнего недомогания. Вообще, не пора ли мне было привыкнуть к этим колебаниям между глубоким упадком сил и состоянием относительного здоровья? Мне не следовало забывать, что я, если и не больной, то в лучшем случае выздоравливающий, которому для окончательного восстановления сил не хватало той острой жажды жизни, которая всегда следует за тяжким телесным недугом и в подобных обстоятельствах является могущественной помощью. Все, что я мог надеяться получить от Венеции, это — общее приятие жизни и успокоение в ее монотонной меланхоличности. Чтобы доставить это умиротворение без радости и спокойствие без счастья, палаццо Альтиненго предлагал мне свое одиночество и тишину. Я почувствовал по тому влечению, которое у меня сразу явилось к нему, что он примет меня гостеприимно, что он в некотором роде предназначен мне судьбою. Быть может, впоследствии, если это влечение превратится в прочную привязанность, я решусь поселиться в нем окончательно. Пока же этот дом будет для меня лишь временным, посланным судьбою пристанищем.

Около двух часов дня я увидел большую барку с мебелью от Зотарелли. Пузатая и тяжелая, она пристала к лестнице Фондамента. Зотарелли посылал мне двух людей, чтобы выгрузить вещи. Один из них подал мне письмо, в котором антикварий извинялся, что не явился лично. Он желал мне счастливо жить в новом жилище, но это пожелание показалось мне выраженным не без оттенка иронии. Положительно, у милейшего Зотарелли было «что-то на душе» против палаццо Альтиненго. Я спрятал письмо и стал распоряжаться выгрузкой. Должен заметить, что эти люди работали весьма торопливо, против обычая венецианцев. Им, видимо, хотелось окончить дело поскорее. Расставляя вещи по комнатам, согласно моим указаниям, они бросали по сторонам тревожные взгляды. Окончив работу и сунув деньги в карман, они стремительно сбежали с лестницы, прыгнули в барку, и я тотчас же услышал, как она под сильными взмахами весел стала удаляться по воде канала.

Вот как я расположился в трех комнатах mezzanino, в которых можно было обитать. В комнате с камином зеленого мрамора я поместил туалет; в другой с мифологическими медальонами, — кровать за высокими ширмами о десяти створках, затянутыми старой венецианской бумагой, которая от времени приобрела сходство с чудесной старинной материей. Большой шкаф, стол и несколько кресел восполняли обстановку, вместе с пузатым комодом, расписанным цветами и плодами, который весьма подходил к мозаике пола. Для лепного зала, где больше всего надо было позаботиться о том, чтобы ничем не заслонить стенных украшений, я выбрал у Зотарелли один из трех больших лаковых столов, которых так много изготовляли в Венеции в XVIII веке. На желтом фоне его были изображены черным с золотом китайцы и пагоды. Диван и четыре удобных кресла в стиле рококо составили то, на чем можно было сидеть. Это и все. Для освещения — четыре больших стоячих канделябра из Бассано и несколько висячих канделябров из дымчатого муранского стекла, помещенные мною над каждым из маленьких лепных и фаянсовых панно, окружавших панно больших размеров, причудливая и очаровательная красота которых была главным украшением этого странного места, где Китай из Карнавала смешивался с Венецией эпохи масок… Что же касается камина, то он и сам по себе был достаточно хорош, со своим желтым мрамором и зеркалами в золотых рамах стиля рококо.