Чтение онлайн

Конечно, я понимала, что Д. Е. вынужден был писать эти плановые работы, но не могла взять в толк, почему он не пишет, как многие тогда, в стол…

Только теперь, спустя много лет после смерти мужа, я осознала, как мучительно трудно было Д. Е. отстаивать свои взгляды в Институте и пытаться хоть как-то повлиять на внешнюю политику Советского Союза.

Цитирую снова П.Черкасова: «Первым из советских политологов-международников он начал изучать Федеративную Республику Германии с момента ее создания…» И далее: «В течение сорока лет, он (Д. Е.) отстаивал идею “единой германской нации”, отвергая сомнительную теорию “социалистической нации”, выдвинутую идеологами СЕПГ и подхваченную пропагандой КПСС. А для этого в те годы требовалось немалое мужество.

Он всегда был убежден в исторической неизбежности воссоединения двух германских государств, созданных в обстановке “холодной войны”».

Правда, на мои вопросы уже в конце 1970-х, возможно ли объединение двух Германий, муж отвечал: возможно только в случае третьей мировой войны, то есть в случае каких-то глобальных катаклизмов. Естественно, международник Д. Е. не мог представить себе, что «глобальные катаклизмы» произойдут как раз в нашей стране…

Тот же Черкасов рассказывает, с каким трудом и Д. Е., и институт отбивались от бессмысленных нападок реакционных сил в самом СССР – условно говоря, от «сусловцев» во внешней политике.

Особенно поразил меня рассказ П. Черкасова о скандале Д. Е. с советским послом в ГДР Абросимовым, дошедшем аж до Политбюро ЦК КПСС. Привожу описание этого скандала в работе Черкасова.

21 января 1970 года Абросимов в телеграмме главе германского отдела МИДа Фалину и министру Громыко высказал возмущение интервью журналу «Шпигель» проф. Мельникова [6] , который «не только не отклонил утверждения корреспондента “Шпигеля” о якобы особом характере отношений ГДР и ФРГ, но и по существу подхватил их. Так, на вопрос, может ли существовать между ФРГ и ГДР более тесное сотрудничество, чем между государствами различных наций, т. Мельников ответил утвердительно и сказал, что такие отношения могут существовать между двумя государствами в области науки, культуры, а также экономики»…

Громыко ответил на донос «соломоновым решением» – так пишет Черкасов, – разослал (донос) членам Политбюро КПСС… В результате, как я понимаю, Фалину удалось замять все это дело. Тому самому Фалину, который, по моим представлениям, был ультрареакционным политиком, долгие годы утверждая, что к договору Молотова – Риббентропа никаких секретных протоколов не прилагалось. Однако в случае с Абросимовым и Фалин не мог поддержать этого тупого чинушу.

Но вернусь к Д. Е.

Со «Шпигелем» связан и другой инцидент. Помню, что этот влиятельнейший и известнейший во всем мире журнал предложил Д. Е. стать у него колумнистом… Но Д. Е. по решению инстанций должен был от этого лестного и выгодного Советскому Союзу предложения отказаться…

Насколько я понимаю, официальная наша пропаганда по вопросу о Германии, а вернее, о ФРГ, заключалась в беспрерывном повторении одной-единственной темы: ФРГ – оплот реваншизма и неонацизма. Правители ФРГ спят и видят, как бы продолжить дело Гитлера – подготовить новую войну против Советского Союза… А между тем это было не так, тем паче, что в 1960-е в ФРГ к власти пришли новые политики – социал-демократы… Да и денацификация проходила там всерьез. Общество осознало чудовищные преступления нацистов, люди поняли, какой ущерб нанес Гитлер не только чужим народам, но и своему…

И в отношении Западной Европы Д.Е высказывал зачастую глубокие, почти провидческие мысли. Так он утверждал, что Европа будет вынуждена объединяться – это неизбежно. На моего мужа ополчились не только официальные инстанции, но и все друзья и знакомые – и, по-моему, институтские коллеги тоже… Мол, капстраны не могут объединяться, противоречия между ними все время углубляются, еще Маркс писал… Еще Владимир Ильич сказал… И т. д. и т. п.

(Мне очень жаль, что Тэк не дожил до ЕС, до единой общеевропейской валюты евро и до брекзита тоже – чтобы осуществить его, энергичная Мэй потратила весь свой срок у власти, но так и не смогла этого сделать, а сверхэнергичный Борис Джонсон бился над ним несколько лет…)

Время шло – но, увы, работало отнюдь не на пользу талантливых и непохожих.

В 1976 году мужу стукнуло 60 лет. Решено было устроить банкет и для домашних друзей, и для сотрудников ИМЭМО.

Все, казалось бы, прошло замечательно. Тамадой был Зиновий Паперный – знаменитый остряк и литератор, знаковая тогда фигура. Он договорился с Домом актера – самым модным заведением в ту пору, – написал конферанс. Впоследствии на банкет пришла и другая знаменитость того времени – Юрий Мирский, талантливый международник-плейбой. В банкетном зале всем распоряжались наши молодые – сын Алик и его жена Катя.

На самом деле юбилей Д. Е. прошел незаслуженно тускло. Никто из начальства института в Дом актера на Тверскую не пришел. Д. Е. не получил ни официальных поздравлений, ни адресов, я уж не говорю об орденах и медалях – даже похвальных грамот я не видела. По-моему, кроме наших друзей и сотрудников сектора, никто Д. Е. даже не поздравил.

Однако это далеко не все. Кроме, так сказать, повседневных, текущих замалчиваний, нападок и обвинений, Д. Е. порой оказывался в тяжелейших ситуациях, несколько раз у него грозили отобрать партбилет, что означало гражданскую смерть.

Первый раз это было связано с «делом Некрича». Второй – с предполагаемой публикацией нашей общей книги о Гитлере в «Новом мире», третий – с отъездом нашего сына Алика на ПМЖ, то есть с его эмиграцией.

О своих переживаниях и огорчениях в институте Д. Е. мне никогда не рассказывал. Не только потому, что наши отношения время от времени разлаживались, но еще и потому, что не хотел выглядеть ни в ничьих глазах обиженным и слабым. Только после смерти мужа я, не найдя никаких его дневников, писем и личных записей, обнаружила многочисленные, напечатанные на машинке записки с его объяснениями, покаяниями, извинениями за какие-то статьи, выступления или просто высказывания по германскому вопросу. Нашла и подумала: «Боже мой, и почему он всегда должен был в чем-то каяться, признавать свои ошибки, свою вину и т. д.? Как это ужасно, как унизительно!»

И все это происходило в 1960-е, которые из сегодняшнего дня кажутся многим людям такими лучезарными!

Первая более-менее публичная протестная история, в которой был замешан Д. Е., именуется «делом Некрича», о котором я подробно написала в своих мемуарах «Косой дождь». Однако вкратце придется напомнить суть этого «дела».

Александр Некрич – для нас с Д. Е. просто Саша, поскольку он жил с нами в одном доме, – написал небольшую книгу по заказу издательства «Наука», под названием «1941. 22 июня». Книга эта прошла шесть цензур: обычную главлитовскую, военную, Комитета госбезопасности, мидовскую, и, наконец, часть книги была согласована с отделом науки ЦК КПСС.

В книге Некрича были приведены интервью автора с некоторыми нашими военачальниками, в которых отмечались (очень осторожно!) ошибки военного командования в самом начале войны.

Книга вышла, и скоро в официозе – в газете «Правде» – появилась зубодробительная статья о ней. Расчет был на то, что автор признает свои грехи, покается.

Самое удивительное, что, хотя Некрич из всех наших с Д. Е. знакомых был самым ортодоксальным коммунистом, однако каяться он не захотел. Как раз наоборот – проявил немыслимую активность, организовав в Доме ученых обсуждение своего труда. Среди присутствующих – пришли человек 150 – были и военные (генералы), и историки, в том числе Д. Е.