Чтение онлайн

— Да такъ, знаете. Воры, можетъ быть, залѣзутъ, такъ я… въ нихъ… Впрочемъ, лучше не разспрашивайте, нѣтъ! Не нужно ничего у меня спрашивать…

— Успокойтесь, я не любопытна. Это все, что вы хотѣли у меня спросить? Ну, всякихъ вамъ благъ.

— Постойте, Вѣра Петровна… Я у васъ еще что-то хотѣлъ спросить…

— Ну?

— У васъ случайно нѣтъ опіума? Или кусочка ціанистаго кали?

— Тоже для воровъ? Послушайте, Мушуаровъ… Вѣдь это же не крысы, которыхъ можно травить мышьякомъ. Подумайте, вамъ нужно сначала поймать вора, потомъ связать его, потомъ всунуть ему въ ротъ ціанистый кали — сколько возни!..

Изъ трубки вылетаетъ цѣлый снопъ серебристаго смѣха. Мушуаровъ болѣзненно морщится.

— Къ чему вы… такъ? Не хорошо смѣяться надъ человѣкомъ, который…

Онъ дѣлаетъ паузу, отпивая изъ стакана чай и снова взглянувъ на часы. Издалека спрашиваютъ:

— Который… что?

— Котораго вы, можетъ быть, больше не увидите.

— Въ Австралію уѣзжаете?

— Нѣтъ, — глухимъ голосомъ отвѣчаетъ Мушуаровъ. — Но вы мнѣ вчера сказали, что вы любите другого, и что я для васъ нуль. Остальное — поймите.

— Голубчикъ, Мушуаровъ… Но что же дѣлать, если это такъ?!

— Пожалуйста! Пожалуйста! Я вѣдь ничего и не говорю. Но только… я самъ не знаю, почему я къ вамъ позвонилъ. Мнѣ такъ хотѣлось въ послѣдній разъ услышать вашъ голосъ…

— Въ пос-лѣд-ній разъ? Эй, ай, вы! Дядя! Да вы не думаете ли изъ-за меня стрѣляться?

— Вѣра Петровна! И вы говорите объ этомъ — такимъ тономъ?

— Извините, если я васъ обидѣла. Ну, давайте поговоримъ, какъ слѣдуетъ. Вы хотите изъ-за меня стрѣляться?

— Да… Вѣра… Петровна… Къ чему эта глупая скучная волынка, называемая жизнью, если вы не хотите быть моей?

— Такъ если же я васъ не люблю. Ну, что же мнѣ дѣлать? Посудите сами!

— Что-жъ… Склоняюсь передъ судьбой. Значитъ, такъ ужъ у меня на роду написано. Ну… Не поминайте лихомъ..

— До свиданія, милый…

— Послушайте! Вѣра Петровна… И неужели вамъ меня ни капельки не жалко?

— Ну, какъ не жалко. Жалко. Только я думаю, что вы этого не сдѣлаете.

— Вѣра Петровна… Ровно въ 12 часовъ ночи однимъ глупцомъ съ пробитымъ пулей вискомъ станетъ на нашей нелѣпой планетѣ меньше.

— Вы это рѣшили категорически?

— Да!

— И ничто не измѣнитъ вашего рѣшенія?

— Да!

— Печально. Въ такомъ случаѣ, прощайте. Все-таки — желаю вамъ одуматься.

— Нѣтъ! Одуматься? Ха-ха! Что Мушуаровъ рѣшилъ — это свято! Завтра меня не будетъ въ живыхъ.

Онъ молчитъ, судорожно дыша. Послѣ нѣкоторой паузы говорить тихо, раздѣляя слоги:

— Прощайте. Не поминайте лихомъ…

Склонивъ голову, ждетъ отвѣта.

— Алло! Я говорю — про-щай-те… Не поминайте лих… Вѣра Петровна! Вы у телефона? Алло! Барышня! Почему вы разъединили? Что? Тамъ трубку уже повѣсили? Не можетъ быть!! Дайте туда звонокъ. Алло.

— Вѣра Петровна?..

— Да, это я, Мушуаровъ? Что вы еще хотѣли сказать?..

— Насъ разъединили.

— Нѣтъ, это я сама повѣсила трубку. Вы что же, еще что-нибудь хотите сказать?

— Да. У меня одна къ вамъ просьба…

— Пожалуйста. Если смогу…

— Одна къ вамъ просьба: не приходите ко мнѣ на панихиду и не провожайте на кладбище… Это такая пошлятина — эти всѣ разговоры, пересуды… Обѣщаете?

— Обѣщаю.

— Ну… пр… прощайте. Благослови васъ Господь.

— Мерси. Всѣхъ благъ.

Слышенъ стукъ повѣшенной трубки. Мушуаровъ долго сидитъ, ошеломленный. Проводитъ рукой по лбу.

— Вотъ дрянь-то! Кто-бы могъ ожидать? Шелъ почти навѣрное и — на тебѣ! Ну, и чортъ съ ней. Однако, это плохо, что такъ вышло. Завтра смѣяться еще будетъ, другимъ разскажетъ… Гмъ!..

Долго ходитъ по своему кабинету Мушуаровъ, потирая лобъ и бормоча невнятныя слова…

Наконецъ, рѣшительно подходить къ столу, придвигаетъ листъ толстой почтовой бумаги. Пишетъ:

"Вѣра Петровна. Какъ странно: былъ я боленъ и вдругъ сразу будто выздоровѣлъ, будто прозрѣлъ… Я васъ любилъ… Боже ты мой, какъ я васъ любилъ! Жизнь безъ васъ казалась мнѣ пучиной мрака… Вы мнѣ казались идеальной женщиной, свѣтлымъ лучомъ, ангеломъ доброты и ласки… И, не получивъ вашей любви, я рѣшилъ умереть. Мое рѣшеніе было безповоротно, и о немъ я сказалъ вамъ, думая, что такъ для насъ обоихъ будетъ легче. Я сказалъ вамъ… И на что же я наткнулся — я, уже приговорившій себя къ смерти?!! На издѣвательство, смѣхъ, холодное, ледяное равнодушіе влюбленной въ себя эгоистки… И подумалъ я: изъ-за такой женщины — умирать? Изъ за такого черстваго сухаря, не способнаго на высокій подъемъ души — лишать себя жизни? Нѣтъ! Она не достойна этого! И я рѣшилъ жить, убивъ свою любовь и взрастивъ на ея мѣстѣ холодное полупрезрительное равнодушіе… Нѣтъ! Не ради васъ Мушуаровъ разстанется со своей безумной жизнью. Вотъ о чемъ я нынче продумалъ всю ночь, и о чемъ сейчасъ, измученный этой безсонной ночью — пишу. Прощайте. Когда-то вашъ — Спиридонъ Мушуаровъ."

Въ передней раздался звонокъ.

— Пришла? — подумалъ Мушуаровъ, заклеивая письмо. — То-то же. Все-таки, какъ-никакъ, a процентовъ шестьдесятъ на этомъ дѣлѣ очищается…

…Послѣ заутрени рѣшили идти разговляться къ Крутонову.

Пошли къ нему трое: два — веселые, оживленные, Вострозубовъ и Полянскій, — шагали впереди, a сзади брелъ третій — размягченный торжественной заутреней, задумчивый, какой-то внутренно просвѣтленный.

Фамилію этотъ третій носилъ такую: Мохнатыхъ.

Когда пришли къ Крутонову, поднялась сразу веселая суета, звонъ стакановъ, стукъ ножей и вилокъ…

И опять трое были оживлены, включая и хозяина, a Мохнатыхъ попрежнему поражалъ своимъ задумчивымъ, растроганно-печальнымъ видомъ.

— Что съ тобой такое дѣлается, Мохнатыхъ? — спросилъ озабоченный Крутоновъ, разливая въ стаканы остатки четвертой бутылки.

— Эхъ, господа, — со стономъ воскликнулъ Мохнатыхъ, опуская пылающую голову на руки. — Можетъ быть, это единственный день, когда хочется быть чистымъ, невиннымъ, какъ агнецъ, — и что же! Никогда такъ, какъ въ этотъ день, ты не чувствуешь себя негодяемъ и преступникомъ!

— Мохнатыхъ, что ты! Неужели, ты совершилъ преступленіе? — удивились пріятели.

— Да, господа! Да, друзья мои, — простоналъ Мохнатыхъ, являя на своемъ лицѣ всѣ признаки плачущаго человѣка. — Какъ тяжело сознавать себя отбросомъ общества, преступникомъ…

Хозяинъ розлилъ по стаканамъ остатки пятой бутылки и дружески посовѣтовалъ:

— А ты покайся. Гляди, и легче будетъ.

По тону словъ хозяина Крутонова можно было безошибочно предположить, что въ этомъ совѣтѣ не заключалось ни капли альтруистическаго желанія облегчить душевную тяжесть пріятеля Мохнатыхъ. А просто хозяинъ былъ снѣдаемъ самимъ земнымъ, низшаго порядка любопытствомъ: что это за преступленія, которыя совершилъ Мохнатыхъ?