Чтение онлайн

Наконец пришли слезы. Она, ревя в полный голос, спустилась в подземный переход, избавившись от неотступного взгляда горькой звезды. Связь с космосом оборвалась, и смрад городского, засиженного нищими подземелья принес подобие утешения.

Но кикимору-то эту он не предал! Курлыкал с ней, тест оплачивал. Радовался будущему потомству. И со мной он не порывал. Может, скажи я ему, и мне перепало бы его воркования и нежности. Ведь когда он со мной, для той он во Франкфурте! Ну, пусть пока радуется. Пока общие знакомые не намекнут, что видели ее надежду и опору с другой. Вот ей будет весело! Как мне сейчас. Только эта другая будет именно другая, не я.

В своем дворе надо было задержаться: выплакаться с запасом, чтобы дома не тревожить намаявшегося Миня. Таня встала под деревом, среди собачьего дерьма и окурков и завыла в направлении звезды.

Вскоре организм стал уставать от бесцельного перерасхода жизненных сил и подал сигнал отбоя воздушной тревоги. Тане захотелось тишины. Чья-то тень рыскала неподалеку, заставив даже всколыхнуться забитый горем инстинкт самосохранения: не маньяк ли насильник ее высматривает?

– Трудности в личной жизни? – деликатно поинтересовался выгуливающий собаку Борька, детсадовский ее сокроватник и позднее одноклассник.

– Трудности в общественной. Всех ненавижу. В личной – крах.

Борькина собака хрипло гавкнула и завыла, как волк на кладбище.

– Ты тише говори, – объяснил Борька, – миттели – они нервные. Порода такая. Мы дома даже ругаемся шепотом, иначе он из себя выходит. Реагирует.

Как будто Таня не знала Бриза!

– Борь, – шепнула она, – иди ко мне спать, а? Мне одной сейчас никак.

– Стой тут, – велел Борька. – Я тока парня домой отведу, нагулялся уже. Или нет, вместе отведем, а то ты тут всех ворон седыми сделаешь своими выступлениями.

Минь спал и даже не вышел их встречать, так настрадался.

Борька раздвинул диван, Таня постелила.

– Главное, в семь меня разбуди, смотри, – велел Борька.

– Ты спи, не волнуйся, можешь храпеть – это даже лучше. Только обними меня, чтоб не было страшно.

– Ну, давай, обнимаю, горемыка. Баю-бай. Утром легче будет, увидишь.

Борька храпел, как она и заказывала. Таня освободила его руку, чтоб не затекла от тяжести ее головы.

Сон, забравший Борьку в свои счастливые владения, не тревожил Таню. Она лежала и думала. Вот и у нее теперь есть что-то позади, в прошлом. Давным-давно она завидовала бабушке, что у той уже все было: школа, институт, роды, потерянная любовь. Завидовать, оказывается, было нечему – ничего не кончалось. Все оставалось внутри и никуда не девалось. Со всем, что приносит тебе течение жизни, надо научиться сживаться. Даже с ошибками. Хотя… Почему то, что хочешь оставить в прошлом, надо считать ошибкой? Почему обязательно считать то, что было, темной полосой жизни, подлежащей забвению? Было хорошо, и пусть вспоминается по-хорошему…

Таня теперь знала, куда девается любовь: она уходит в бесконечность. Счастливая спит там до времени и в положенный миг спускается в легком парении к тем, кто сумел дождаться. Растоптанная тоже не растворяется в слезах, она живет в дремучем лесу памяти и выползает навстречу не сумевшим дождаться иного.

Вот сколько себя помнил, все от него что-то хотели. Не просто так любили, а за что-то. Что-то надо было сделать, доказать, что заслуживаешь любви. Старался изо всех сил, пока силы были. Мать он любил и жалел. Она была бедная и талантливая. Жаловалась, что красивая была в молодости, а вот пришлось за жида выйти, чтобы в Москве зажить, он-то из нее всю красоту и высосал. Говорил ей отец: «Не лезь в чужое стадо!» А она вот ослушалась. И теперь стала вон какая! Мать проводила руками по толстым бокам, по засаленному стеганому халату, и он ее утешал: «Не плачь, моя мамуленька, ты у меня самая красивая». Обидчик сидел тут же, сжавшись в углу хрущобной пятиметровой кухни. Молчал. Привык уже к ежедневному нытью жены. Главное, чтоб не кричала, детей не расстраивала. Неправильный он оказался жид, не клеилось у него с бизнесом, верно. И дети будто и не его: мать жалеют, а на него смотрят требовательно, исподлобья. Не нужен он им совсем… Иногда хотелось встать во весь рост и дать изо всех сил в ее широкую плоскую рожу, которая никогда не была красивой, как никогда не были стройными ее ноги. И женился-то на ней из жалости. Вот так же и ему рассказывала о своей жизни в провинции, о своих талантах музыкальных. Как задыхается там, не понимает ее никто, пьют, мол, все, а ей хоть в петлю, хоть в омут. Дожалелся. Ладно, пусть любят ее, мать все-таки. И загонял гнев глубоко. Уходил в спальню и черкал в блокнотики стихи о совсем другой жизни и совсем другой любви, которой ему уже не видать ни от женщины, ни от ребенка, ни от собаки.

Мать ждала от сына всего, чего сама хотела, но не сумела получить от жизни: она мечтала о его славе, о том, как они с ним объездят весь мир, и станут богатыми, и он увезет ее из этой чертовой Москвы, где хорошо только этим жидам проклятым. Она неистово занималась с сыном, каждый день по многу часов. Мальчик был способным, но когда что-то не получалось, она стервенела, ей сразу казалось, что рушатся все ее мечты, что и этот ее предает, как предал его отец. Она бежала за ремнем и стегала, стегала его по рукам, по спине, а он только просил: «Мамочка, не надо, мамочка, я больше не буду».

И он правда очень старался, и все думали, что он вундеркинд и что ему все так легко. И он старался еще сильнее, изо всех сил. Его хвалили. По телевизору показывали. В разные страны начали возить. И он привозил матери подарки: всякие кухонные приспособления, чтобы ей легче было и чтобы она больше не гробила себя на кухне, а то она всегда соседке повторяла, что кухня сожрала ее талант и что ее муж и дети вместе с едой едят ее собственную жизнь. Он в раннем детстве не мог есть из-за этого, чувствовал себя убийцей.

Он был красивым мальчиком, все говорили. Мать повторяла: «Он мой, русачок. И гордилась, что имя ему дала настоящее, русское, у них в поселке несколько старых дедов были с таким именем – Матвей. Муж, правда, как-то спросил, а как же, мол, Евангелие от Матфея? Евангелист тоже, значит, ваш, русачок, был? Но она отмахнулась:

– Ой, умный какой! Там Матфей, а тут Матвей – разница!

И он все равно любил отца, хотя не хватало смелости любить в открытую. Он любил его глазами. Смотрел, когда был уверен, что тот не видит. Ему хотелось походить на него: ему нравились его руки с длинными пальцами, его сутулость, его молчание в ответ на материнские крики. Он чувствовал в этом силу и был благодарен отцу, что тот молчит. И еще ему хотелось заглянуть в его листочки, узнать, о чем он там пишет, про что думает. Но листочки отец всегда уносил с собой, так он никогда ни слова и не прочел.

А потом он поехал учиться в Италию. На целый год. Ему было четырнадцать лет, и все сбывалось, о чем говорила мать: он будет ездить по всему миру, и все будут слушать его, любуясь и восхищаясь. У него будет много денег, он их всех вытянет из бедности. Тогда мать перестанет пилить отца и отчаиваться, а отец когда-нибудь прочитает ему все, что написал. Как равному. Как мужчина мужчине. Надо было только в Италии хорошо учиться, чтобы его заметили, оценили.

Италия была спокойная и ненавязчивая. Он-то думал, что итальянцы темпераментные, горячие, а они держались прилично, ровно, по-доброму. А им все восхищались. На следующий день после его первого сольного концерта ему передали красиво упакованную коробочку, в которой был старинный серебряный браслет и записочка: «Я хочу, чтобы ты вошел в мою семью как сын. Адвокат…» Подпись была неразборчивой, но на визитной карточке были и имя, и адрес, и телефон.

В следующий уик-энд адвокат повез его на свою виллу. Красивая машина мягко ехала по серпантинной дороге вдоль кипарисов, магнолий и пальм. Дом оказался громадным. Навстречу им выкатился маленький толстый бульдожик, а за ним вышла маленькая стройная женщина с мальчишеской прической.

– А где же Соня? – спросил адвокат.

– Убежала к подружке. Стесняется.

Женщина приветливо улыбалась мальчику, который про себя привычно отметил странность имени адвокатской дочери. Вроде не итальянское имя Соня. Неужели и здесь? А впрочем, какая ему разница? Главное, чтобы ему все здесь были рады.

«Вот бы и правда быть им сыном. Жить в этом дворце. Гулять по этому саду. Загорать на этой лужайке и быть беззаботным, и убегать с друзьями. И не думать о том, что надо спасать свою семью от нищеты, вытягивать их всех из уродливой вонючей жизни своими силами».

Адвокат показывал ему дом, оранжерею с орхидеями, ванну джакузи, старинную картину, копия которой висит в музее. Потом все ужинали вместе с невзрачной Соней, которой – а чего: взрачная, невзрачная – все равно все это достанется. Потом извлекли из багажника инструмент и наслаждались игрой своего нового русского сына.