Чтение онлайн

— Оригиналу записи место в Университете, в кафедральном сейфе. Порт — нейтральная территория, мы не можем просто каждый раз ездить сюда за всем, что нам понадобится.

…В разрисованную комнату с удручающе плохой звукоизоляцией, не скрывавшей раскатистого голоса Максима (Аркадьевича). Который, видимо, приехал за Бровью и прочими безжизненными телами.

И записью. Какой записью, Максим (Аркадьевич), разве все мы здесь сегодня не потому, что записи не сложилось?

Или он не о диктофоне Брови?

— Тут безопаснее, но дело твоё. Только по всем производственным вопросам — к Святотатычу. А я так, временно сошёл на берег.

— Сейчас не помешала бы любая помощь. Бюрократия более-менее схвачена, но рук всё равно не хватает. Хотя это, наверное, уже не по адресу.

Момент для беседы со Святотатычем-младшим Максим (Аркадьевич) выбрал не самый лучший, ибо картина, открывшаяся глазам Брови при входе в комнату, была воистину устрашающей.

Габриэль Евгеньевич по-прежнему лежал на койке, прикрытый плащом Максима (Аркадьевича) так, что даже неискушённому девятнадцатилетнему наблюдателю становилось очевидно отсутствие на нём любой другой одежды. На это также смутно намекал тот факт, что приснопамятная кружевная рубашка стоимостью в годовую стипендию небрежно свисала с пояса Святотатыча-младшего, который лишился тельняшки, зато обзавёлся сделанным из ясно чьего тонкого кожаного ремня ошейником. Вся прочая одежда заведующего кафедрой истории науки и техники, доктора исторических наук и просто уважаемого человека свисала с Димы. Так он эмпирически доказал, например, что из плаща получается неплохой тюрбан, брюки вполне можно повязать на шею как бант, а ботинки, эээ, прицепить шнурками к запястьям?

— Это вериги, — мутно пояснил Дима, — я турко-греческий царь в изгнании.

— Устыдись! Турция-Греция — демократическое государство, — похлопал его по плечу Святотатыч-младший, — так что ты либо древний турецкий царь, либо обычный древнегреческий пиздобол, то есть аристократ.

— Ложь, — Дима замахал веригами, — я молод, современен и хорош собой. Потому и в изгнании.

Судя по разбросанным по всему столу картам, в разрисованном притоне велась азартная игра на раздевание Габриэля Евгеньевича. Судя по количеству валяющихся по полу бутылок, успешно.

Достаточно успешно, чтобы счёт записывался на обороте служебной записки, а пробирка с продуктами разложения второй или третьей стадии служила в качестве пресс-папье и была трогательно наряжена чьим-то кольцом. Интересно, чьим? Точно не габриэль-евгеньевичевским, он бы никогда не стал носить нечто столь задрипанное, пусть и серебряное, пусть даже с чёрным треугольным камнем.

Хмуро подпиравший стену Максим (Аркадьевич) созерцал всё это без ожидаемой боли. Будучи апологетом неподражаемого стиля Университета, он, наверное, в глубине души чувствовал себя как дома. И, наверное, завидовал. Этим-то двум типам самое время подружиться на почве недавнего прибытия, надраться и горя не знать, а у Университета — то есть во многом лично у Максима (Аркадьевича) — Большая Политика.

Так оно всегда и бывает. Пока ничего (или почти ничего) не ведающие смертные раздевают завкафов и носят вериги, кому-то надо вершить судьбы мира. Кому-то надо говорить с Александрами и забывать включать диктофоны, чтобы потом подвергнуться смертельной опасности и расхохотаться ей в лицо.

И пусть это не будет опасность повторной дачи показаний.

— Господин Главнокомандующий, получите из рук в руки, — Святотатыч ткнул листы с сочинением на условно вольную тему в руки Брови, а её саму — в руки к Максиму (Аркадьевичу). — Что же касается оригинала записи, которую вы тут обсуждали на весь этаж, в Университет ей пока рановато. Всё равно никакого юридического веса она не имеет. И хранится, разумеется, не здесь. Ходить далеко.

— Оригинал записи может потребоваться в течение суток, — не забыв ободряюще улыбнуться Брови, Максим (Аркадьевич) снова нахмурился. — Я отвезу Бровь и Габриэля Евгеньевича по домам, к ночи вернусь на кафедру. Тогда и отправим запрос на расследование. А как работают лица более высокого уровня доступа, вы знаете — может понадобиться любая информация. Не хотелось бы ездить за ней в Порт. Вам же не меньше нашего дорого представление о Порте как о нейтральной территории, а что и где хранится, они легко узнают.

— Ну, это только если их не прирежут прямо за воротами, когда сунутся узнавать. Порт — нейтральная территория вообще во всех отношениях. Портовая гэбня контролирует Порт, а не портовое население с портовыми ножами.

От окна повеяло замогильным хладом.

Дима и Святотатыч-младший, прервавшие было свои забавы, чтобы послушать серьёзные разговоры, вернулись к картам. Поразмыслив немного, крыса Габриэль Евгеньевич лихо соскочила со святотатычева плеча и присоединилась к ним.

Максим (Аркадьевич) отклеился от стены.

— Понимаю. В любом случае, спасибо, — он покосился на картёжников, — от лица Университета.

Картёжники синхронно кивнули, не отрываясь от своего судьбоносно важного занятия. Святотатыч задумчиво почесал серьгу.

Серьга бренькнула.

— Звони, если таки понадобится. Переправим запись за час своими силами.

Кажется, всеобщие мир и согласие были наконец-то достигнуты. Максим (Аркадьевич) уже почти протянул Святотатычу руку на прощание, когда крыса Габриэль Евгеньевич решила, что слишком долго таилась в тени, и вернула себе свет софитов. Умело вцепившись зубами в салфетку, она схватила пробирку с продуктами разложения и всё так же лихо сиганула со стола. Если бы не кольцо, которым её давеча принарядили, тут бы и закончилась жизнь потом и коньяком добытой пробирки, поскольку ничем больше салфетка к ней не крепилась.

— Вирус! — возопил Максим (Аркадьевич) и ринулся в погоню.

— Не вирус, а… кольцо! — Дима бросился следом, и уже с лестницы донеслось: — Мы не закончили его разыгрывать! Не пытайся править моей судьбой, четвероногое!

Далее раздался грохот.

Возможно, бегать по лестницам в тюрбане — не лучшая охотничья стратегия.

Святотатыч посмотрел на Святотатыча-младшего с непроницаемым лицом — настолько непроницаемым, что Бровь немедленно заподозрила его тайный умысел и участие в произошедшем. Крысы, например, бывают дрессированными.

— Сын мой, — услышав обращение, Святотатыч-младший подпрыгнул и обернулся к названому отцу с глубокими сомнениями на лице. Удовлетворённый эффектом, тот продолжил, — не хочешь приобщиться к прекрасному?

Святотатыч широким шагом подошёл к койке и жестом Александра, предлагающего выпить ещё по стопочке, снял с Габриэля Евгеньевича очки.

Кажется, новоиспечённая добрая кафедральная традиция грозила сделаться недоброй и портовой.

— Обижаете, папаша, — ядом, вложенным в последнее слово, можно было отравить не один дом Ройша, а весь Бедроград, — я уже.

Бровь мысленно одобрила свои дедуктивные навыки.

Святотатыч пожал плечами (серьга снова звенькнула), бережно взял тело Габриэля Евгеньевича за затылок и, сделав драматическую паузу, нанёс свой удар.

Между прочим, подобное обращение и привыкание может вызвать.

Очки вернулись на круги своя, делая преступление идеальным и нераскрываемым. С учётом того, что синяки на бледной коже Габриэля Евгеньевича проступать по-прежнему отказывались, догадаться, кто и сколько раз его, бедного, бил, было невозможно.