Чтение онлайн

Мисс Дженкинс с трудом подавила икоту:

— «У меня на вино очень слабая голова» — «Отелло».

Томми заиграл на рояле свадебный марш Мендельсона.

— «Но признаюсь, что никогда еще так весело не плакал я от смеха! Веселая трагедия в стихах!» — «Сон в летнюю ночь».

— «И легкомысленной супруге муж мрачный в самый раз!»- «Венецианский купец».

— «Когда сойдемся мы втроем… дождь будет, молния иль гром», — закудахтала мисс Дженкинс.

Чарли и Томми поднялись, веселые и бодрые, чокнулись бокалами и дружно выкрикнули:

— «When the hurly-burly's done, when the battle s lost and won!» [61]

— Круглые идиоты! — Джек пожал плечами и отвернулся. — Потом они попадают в лапы к подонкам, и, даже когда их ведут на гильотину, они все еще хотят выяснить, за что, и поднимаются на помост ошарашенные, наивные, но исполненные своего дурацкого достоинства! Дай мне волю, я бы вставил в их зады настоящие ракеты!

— Джек… что вы говорите? — прошептала Исабель. — Мне надо сейчас же вернуться к себе!

Джек поднял брови и оскалил зубы.

— Значит, вежливость вся вышла и романчику конец! Проваливай отсюда, пьяная дура! Ты хоть знаешь, с кем связалась? Хватит ломать комедию! Сейчас ты узнаешь всю подноготную Джека Мэрфи, который восемь лет подряд вывозил грязь на этом пароходе и истратил все свои сбережения, чтобы хоть раз побыть в обществе приличных джентльменов и милых дам!

— Ты… вы… слуга?.. Я… Я поцеловала простого слугу?

— И последнего разбора, моя радость. Вот этими отманикюренными пальчиками я мыл уборные и таскал помои! Что ты на это скажешь?

— Пустите меня!

— Нет, погоди. Мне еще не приходилось встречать такую высокомерную особу, которой не по вкусу любовник-слуга. Ведь всем подавай острые ощущения! Со сколькими уважаемыми дамочками переспал я в каждом рейсе?

— Сеньора Дженкинс! Пожалуйста, ради бога! Помогите мне!

— «И все ж боюсь я, что тебе, кто от природы, — прокаркала в ответ мисс Дженкинс, — молочной незлобливостью вспоен, кратчайший путь не выбрать» — «Макбет».

Джек удержал Исабель за руку.

— А сегодня я получил телеграмму. Что ты на это скажешь?

— Я не знаю… не знаю… какая телеграмма? Ради бога… Ай! Марилу… тетя Аделаида, они…

— Моя мать, моя старенькая мать всю жизнь торговала цветами на улицах Блэкпула, у театров, ну, как в старых мелодрамах, под снегом и дождем… А я взял и просадил все разом на это путешествие. Теперь мне и вино приходится выпрашивать.

— Вы делаете мне больно… Отпустите меня ради всего святого… мой муж…

— Ах, тебе безразлично, что стало с моей матерью? Ты, я вижу, не самая добрая на свете.

— Сеньор, я ничего не понимаю, пустите меня, умоляю вас…

— Сердце. Она погибнет через три месяца, а у меня ни пфеннига, чтобы заплатить за эту окаянную больницу. Я здесь бегаю за тобой, а она…

Джек припал к коленям Исабели и разрыдался.

Исабель вскинула руки, словно хотела призвать демонов, и вдруг опустила их на белокурую голову Джека.

— Джек… сеньор… о боже! Ну что в таких случаях надо делать… ведь я никогда…

Открыв сумку, она вынула платочек и негромко высморкалась.

— «Fair is foul and foul is fair», [62]– сказал сквозь икоту Чарли.

Подумав, Исабель извлекла из сумочки синий бумажник, нашла шариковую ручку и быстро поставила аккуратную подпись на двух чеках. В интернате Святого Сердца ее научили красиво расписываться.

— Сколько вам нужно? — спросила она сухим и усталым голосом. — Двести долларов? Пятьсот? Скажите!

Джек молча замотал головой, и его беззвучные рыдания перешли в протяжный отчаянный стон.

Исабель сунула чеки в карман его пиджака, сняла голову Джека со своих колен так, словно это был хрупкий стеклянный шар, и медленно вышла из бара при полном равнодушии пьяного терцета, который уже расстался с цитатами из Шекспира.

— Дерьмо! — рыгнул Чарли.

Ехидный взгляд Ланселота проводил Исабель до самой двери.

— Тебе бы хорошо сейчас облегчиться, — сказал мистер Гаррисон Битл.

На нем был синий льняной пиджак и белые брюки из тонкого сукна — его любимое сочетание цветов. Он приводил себя в порядок перед зеркалом.

Исабель в это время лежала на кровати под изображением Гваделупской Девы, которую стюард Лавджой прибил простым гвоздем. Она тоже посмотрелась в свое маленькое ручное зеркальце и сморщилась от досады. Потом высунула язык и долго его рассматривала, чувствуя свежий запах одеколона, которым Гарри смочил платок.

— Ай, Гарри, посмотри! У меня никогда не было такого языка! Господи, какой позор!

Гарри придирчиво изучал себя в зеркале.

— Мне до сих пор не верится, Исабель! Попасть в такое непотребное общество.

Он развязал галстук.

— Ой, Гарри, напрасно я тебе все рассказала!

Он открыл шкаф, сосредоточенно хмуря брови.

— Нет, не напрасно. Мы ничего не должны таить друг от друга. И вообще я тебе благодарен за такую откровенность. По крайней мере теперь ясно, что после двух бокалов шампанского и одного коктейля ты можешь упасть в море. Словом, мне предстоит научить тебя еще одной вещи: жить в обществе.

Он вздохнул и выбрал синий галстук с красными полосками.

— Бот видишь! Лучше бы я осталась с тобой. А ты вдруг захотел, чтобы я пошла развлечься…

Он поднял воротничок рубашки.

— Но мне думалось, что ты будешь это делать с приличными людьми. Здесь столько достойных и приятных пар. А ты угодила к пьяным проходимцам.

Он завязал красивым узлом новый галстук.

— Ровно в три мы прибываем в Тринидад. Are you up to it? [63]

Он внимательно посмотрел на себя в зеркало.

— Нет, Гарри. Вряд ли я смогу сойти. У меня что-то с животом и голова как чугунная. Гарри…

Легкой улыбкой он одобрил синий галстук в красную полоску.