Чтение онлайн

Слониха отвела взгляд.

Огромная серая голова с хоботом отвернулась. Перед глазами Мары мелькнула серая холка.

Слониха уходила прочь.

Мара уронила голову на камень, затылком ощущая его тепло, и с трудом втянула в себя воздух. Глаза были прикованы к слоненку, который, семеня ножками, старался попасть в такт материнским шагам на выходе из лощины.

На ватных ногах Мара добрела до места, где лежал Джон. Глаза ее скользнули по его бесформенному телу и остановились на лице с темными подтеками. На нем не было ни царапины. Ни намека на страх или боль. Губы были слегка приоткрыты, веки опущены. Можно было подумать, что он спит, если бы не струйка алой крови в уголке губ.

Мара встала на колени и дрожащей рукой коснулась щеки Джона. Она была теплой и мягкой, как у мальчишки. Словно здесь и впрямь произошла мальчишечья драка до первой крови и Джон был побежден. Сейчас он улыбнется, встанет и побежит дальше, навстречу новым приключениям. Из груди Мары вырвался невольный протяжный стон. Она покачала головой, пытаясь убедить себя, что все это ей только кажется. Затем зажмурилась в надежде, что это сон. Но и с закрытыми глазами она видела нападение слонихи снова и снова в мельчайших подробностях вплоть до последнего мгновения.

Только сейчас из глаз Мары покатились слезы. Она была даже благодарна, что не может разглядеть расплывающееся красное пятно на груди у Джона. В голове впервые промелькнули мысли, ясные и отчетливые, как из газетного репортажа. Вместо того, чтобы пытаться испугать слониху, он мог ее просто убить.

Он увел ее подальше от меня. Он сделал все, чтобы меня спасти.

С этими мыслями Маре предстояло провести всю оставшуюся жизнь. А также с памятью о том, что они вместе пережили с Джоном и что досталось теперь ей одной. Подступила горечь от того, что можно было изменить или исправить. Что так и осталось невысказанным.

Наклонившись к нему поближе, Мара сказала громко и отчетливо, обращаясь к той части его сознания, что, возможно, еще была жива — его душе, которая, возможно, могла еще слышать ее:

— Джон. Я беременна. У нас будет ребенок.

Мара попыталась заглянуть в прикрытые веками глаза. Ей вспомнились дни, когда глаза Джона были ясными и светлыми, как синее небо в безоблачный летний день. Вспомнились и дни, особенно в последнее время, когда они были тусклыми и затуманенными тревогой.

Теперь для него все было кончено.

Она всматривалась в лицо Джона, словно пыталась запомнить его черты, знакомые до боли. Поджатые сухие губы после долгих недель сафари. Белые шрамы от травм, полученных в детстве, когда никто и не думал налагать швы, густые светлые волосы — все это она должна запомнить и сохранить в себе, потому что даже среди горя и ужаса этой минуты она понимала, что однажды, в далеком будущем, прижавшись к ее коленям, их ребенок захочет узнать правду о том, как погиб отец. Ради ребенка и ради Джона она должна запомнить этот миг.

Это и есть твой отец. Вместе со мной ты пережил его смерть.

Легкий шорох вверху вывел Мару из задумчивости. Она подняла голову — на развилке сухого дерева неподалеку устраивался гриф, деловито складывая трепещущие после полета крылья. Невидящим взглядом она уставилась на огромную птицу — верный признак витающей в воздухе смерти. Мару охватила внезапная ярость. Нащупав рядом с собой камень, она что было сил швырнула его в темную тень на белом остове дерева. Камень со звоном отскочил от ствола, а гриф поднялся в воздух; описав круг, он вернулся на прежнее место.

— Прочь отсюда! — крикнула ему Мара. Ее голос, отразившись от стен долины, как недавний выстрел, эхом вернулся обратно.

Прочь, прочь…

Но птица осталась на месте, наблюдая за ней голодным глазом и примеряясь изогнутым клювом. Вскоре прилетела еще одна. А затем еще. Мара понимала, что так или иначе ей придется вернуться к «лендроверу», а это значило оставить Джона одного. Ей не хватало сил даже на то, чтобы приподнять его тело. «Быть может, лучше прикрыть его лицо камнями, чтобы он не видел этих птиц, и быстро вернуться с людьми из деревни, которые смогут позаботиться о теле?» Она не станет везти его в региональный комиссариат в Кикуйю, как, возможно, следовало бы поступить. Она отвезет его прямо в приют, в то место, которое он любил и называл своим домом.

Но представить себе все эти действия хоть в какой-то последовательности никак не удавалось. Оставаясь на прежнем месте, отгоняя уже налетавших мух и сдерживая грифов в стороне одним своим присутствием, она, как показалось ей самой, замедлила, если не остановила, время. В том сгустке времени, который набежал между тем, что произошло, и тем, что должно случиться, она должна собрать все свои силы.

Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты очень сильная.

Слова, которые на прощание сказал ей Питер, словно прозвучали вновь. Мара вдумалась в каждое из них и подняла, как щит, перед собой.

Незадолго до рассвета стали собираться африканцы; они внезапно возникали из темноты, подобно бестелесным теням, сгущавшимся уже в круге света, освещавшего приют. Мара сидела у изголовья гроба, выставленного на низком столике на двух опорах прямо на открытой веранде. Принимая соболезнования, единственное, что она ощущала, было чувство внутренней опустошенности, и была благодарна Кефе и Менелику, которые замерли по обе стороны ее стула, подобно ангелам-хранителям. Все это время они неотлучно находились возле нее, сопровождая каждый ее шаг за эти двадцать четыре часа, будь то заказ на приличествующий гроб у плотника в Кикуйю или вызов доктора Хендерсона для составления акта о смерти. Именно они взяли на себя заботы по омовению тела. Мара намеревалась было все сделать сама: она достала полотенца, принесла воды и, пересиливая подступивший озноб, заставила себя удалить остатки рубахи, что скрывали ужасную рапу на груди. После этого целую вечность она простояла, стараясь унять дрожь в руках. Тут-то она и почувствовала на своей руке твердую руку верного Менелика. Он осторожно вынул полотенце из ее дрожащих пальцев.

— Si kazi yako, — сказал он не терпящим возражений тоном, каким иногда говорят ребенку. — Не ваша это забота.

…Опустив голову, Мара не отрывала взгляда от стоящего пред нею гроба. На лице Джона лежала тень, а тело, завернутое в белоснежную эфиопскую хламиду с черной вышивкой, словно светилось в предрассветном сумраке. От тела исходило ощущение отрешенности и успокоения.

Когда к ней приближались с негромкими словами соболезнования, Мара приподнимала голову и кивала в ответ. Она узнавала многих жителей ближней деревни, которые, следуя своим обычаям, сменили ежедневную одежду — рубаху и шорты — на набедренные повязки или китенге; на лицах и телах у многих виднелась особая раскраска из белой и красной глины. Были и такие, кто посчитал более уместным европейский костюм, который надевался в особо торжественных случаях. Впрочем, все здесь перемешались, как ученики из разных школ на общей встрече. Особняком держалась группа мужчин, которых Мара прежде ни разу не видела; все они были в пыли, и каждый держал на плече палку, которую обычно используют при ходьбе на дальние расстояния.

— Чтобы успеть, им пришлось идти целую ночь, — поймав ее взгляд, пояснил Кефа.

В знак признательности Мара улыбнулась им. Она была рада, что столько людей пришло проститься с Джоном. Разумеется, были среди них и такие, кто пришел из вежливости или попросту из любопытства, но большинство прибывших, и в этом можно было не сомневаться, действительно знали и уважали Джона. Были и те, у кого Джон, можно сказать, вырос на глазах, превратился из неопытного юнца, каким они встретили его впервые, в непререкаемого в своем авторитете бвану Рейнор-Лодж. Да, им приходилось исполнять его распоряжения и даже понимать их с полуслова. И с благодарностью протягивать руки за жалованьем, которое он платил из своего кармана. Но они же прошли с ним не один десяток троп по саваннам и бушам, делясь нехитрой снедью и рассказами у костра и вместе встречая опасность, откуда бы она ни пришла. Только сейчас Мара поняла, что, возможно, для Джона это и были самые лучшие, верные друзья.