Чтение онлайн

В Фифи проснулся жгучий интерес ко всему, связанному с этой темой. Она ходила в библиотеку и читала книги о холокосте. Но стоило ей заговорить об этом дома, как она получала неизменный ответ:

«Все это было много лет назад. Теперь об этом нужно забыть».

Ее всегда сбивало с толку, почему такие порядочные, хорошие люди, как ее родители, могли просто отбросить в сторону такой ужасный факт, как уничтожение миллионов невинных людей. Фифи хотела выяснить, почему никто не знал о том, что это происходит, и как люди отреагировали, когда обо всем узнали, — хотели ли они чем-то помочь или были слишком потрясены. Ее также интересовало, что случилось с выжившими евреями и смогут ли они когда-нибудь забыть обо всем и простить немцев.

Фифи почти не думала на эту тему последние восемь или девять лет, но что-то в словах Иветты натолкнуло ее на мысль о том, что портниха тоже была еврейкой, и вернуло к жизни все забытые вопросы, на которые ей так никто толком и не ответил.

Повернувшись к Иветте, Фифи спросила:

— А ты что, тоже еврейка?

Иветта тяжело вздохнула.

— Да, Фифи, я еврейка. — По тону, которым она это сказала, Фифи поняла, что Иветта не хотела больше говорить на эту тему.

Фифи пришлось смириться. Она расчесала волосы, затем предложила Иветте привести ее волосы в порядок. Раньше Фифи видела на голове француженки только одну прическу — тугой узел на затылке, но вчера, когда шпильки стали выпадать и волосы Иветты рассыпались по плечам, к удивлению Фифи, они оказались очень длинными и густыми, хотя и слегка тронутыми сединой.

Иветта потеряла почти все шпильки, поэтому Фифи предложила ей заплести косы, так как у нее в сумочке была пара резинок. Фифи всегда любила возиться с чужими волосами, а Иветта, кажется, успокоилась, пока Фифи расчесывала ее и заплетала ей косы. Они говорили о том, как хотели бы помыться, почистить зубы и выпить чаю или кофе.

— Ты сейчас совсем как школьница, — засмеялась Фифи, закончив возиться с волосами Иветты. Она уже хотела сказать, что Иветте следует покрасить волосы и сделать себе модную стрижку, но вовремя сдержалась. Она нашла у себя в сумочке зеркало, чтобы Иветта смогла на себя посмотреть.

Француженка улыбнулась.

— Я носила точно такую же прическу, когда была маленькой девочкой, — сказала она. — Мама заплетала мне косички, пока я ела завтрак. Перед тем как я отправлялась в школу, она всегда завязывала их ленточками, но не проходило и дня, чтобы я одну из них не потеряла.

— Я тоже все время теряла ленты, — улыбнулась Фифи. — Моя мама здорово на меня сердилась за это. Однажды она сказала, что только попусту тратит время, пытаясь привести в порядок мой внешний вид. Я тогда подумала, что она хотела сказать, будто я настоящая уродина.

Иветта похлопала ее по щеке.

— Мамы стараются не говорить своим маленьким девочкам, что они красивы, чтобы те не стали тщеславными.

— Тебе мама никогда не говорила, что у тебя очень красивые глаза? — спросила Фифи. — Они совсем как растопленный черный шоколад. И у тебя чудные губы. Почему ты не вышла замуж?

Иветта улыбнулась.

— Я не знаю никого, кто задавал бы столько вопросов, как ты! Чтобы выйти замуж, красивых глаз и губ недостаточно.

— Но ты такая добрая, — сказала Фифи. — И, возможно, немножко загадочная. Полагаю, многие мужчины искали твоей благосклонности.

Иветта хихикнула.

— Так, по-твоему, я загадочная?

Фифи улыбнулась.

— Да, но большинству мужчин это нравится.

— Мне все равно, что нравится мужчинам, — несколько резко ответила Иветта. — Я бы предпочла всю жизнь провести в одиночестве, чем жить с мужчиной. Посмотри только, как эти мужчины с нами обращаются! У нас нет еды и одно одеяло на двоих. Женщина бы этого не допустила.

Этот день тянулся еще дольше, чем предыдущий. И так как им было нечем заняться, разве что думать о том, как им хочется есть, пленницы стали более раздражительными. Когда Фифи начала карабкаться вверх по прутьям, Иветта пожаловалась, что ее это раздражает. А привычка Иветты раскачиваться взад и вперед, сидя на матрасе, действовала Фифи на нервы.

— Прекрати! — закричала Фифи. — Такое впечатление, что ты сходишь с ума.

— Прекратить что? — спросила Иветта.

— Раскачиваться!

— Не понимаю, о чем ты, — ответила Иветта.

После этого они намеренно игнорировали друг друга. Иветта легла и свернулась на матрасе в позе эмбриона, а Фифи начала делать упражнения, которые помнила со времен занятий балетом, представляя себе, что решетка клетки — это станок.

Но когда в сарае постепенно начало темнеть, Фифи разозлилась. Ей было холодно, она была грязной и голодной и больше не могла этого терпеть.

— Мы ведь в самом деле умрем здесь! — неожиданно закричала она. — Мы не сможем отсюда выбраться и будем все худеть и худеть, пока не ослабнем настолько, что не сможем подняться на ноги. А ты даже поговорить со мной не хочешь, чтобы отвлечься от этих мыслей.

— А о чем ты хочешь со мной поговорить? — удивилась Иветта. — Ты порой ведешь себя как ребенок, Фифи, и вечно все драматизируешь.

— Хуже, чем сейчас, быть уже не может, — огрызнулась Фифи. — Я этого больше не вынесу.

Иветта встала, подошла к Фифи и крепко ее обняла.

— А теперь успокойся, — мягко сказала она. — Крики и ссоры нам не помогут.

Фифи расплакалась, и Иветта отвела ее на матрас, завернула в одеяло, словно маленького ребенка, и крепко обняла.

— Как ты можешь быть такой спокойной? — спросила Фифи через некоторое время, перестав всхлипывать. — Разве ты не боишься?

— Да, я боюсь, — призналась Иветта. — И я такая же голодная, как и ты. Но мне и раньше приходилось голодать и умирать от страха, может, поэтому теперь я веду себя спокойно.

— Это случилось, когда ты только приехала в Англию?

— Нет, тогда мне запомнился только холод, а не страх или голод. Но в Париже у меня просто душа уходила в пятки, потому что немецкие солдаты каждый день приходили за евреями и куда-то их увозили. Мы не знали куда, но понимали, что ничего хорошего нам ожидать не приходится. Иногда у нас совсем не было еды, потому что мало кому в оккупированном городе нужны услуги портнихи.

— И нацисты тебя забрали? — спросила Фифи, все еще шмыгая носом.

— Нет, потому что мама успела отправить меня в другое место. Она не смогла поехать со мной. Ей пришлось продать все, что у нас было, чтобы оплатить мой отъезд. Она сказала, что приедет ко мне, как только война закончится.

— И она приехала?

Иветта покачала головой.

— Ее забрали нацисты, и она умерла в поезде, по пути в Польшу. Говорят, в каждом вагоне было так много людей, что они просто задыхались. Еще было очень холодно, и им было нечего есть и пить.

Сейчас, сидя в клетке, Фифи очень хорошо представляла себе, через что пришлось пройти маме Иветты. Раньше она отнеслась бы к такому рассказу как к еще одной страшной истории, которую она могла живо вообразить, но не пережить. Простые слова не могли передать весь тот ужас и отвращение от того, что одни люди могут сделать с другими. Или то, каким потрясением для Иветты оказалась новость, что ее мама умерла в таких мучениях. Сейчас было темно, и Фифи не могла разглядеть лицо француженки, но знала, что та плачет.