Чужая
Шрифт:
— Нет, сынок, сегодня она не придет. Ведь до нас ей очень долго надо идти. Давай больше не будем плакать, ладно?
Руслан заснул. А я долго не могла уснуть. Я снова стояла у окна, я слушала вой и рев ветра, снег шуршал о стекло и летел плотной косой волной. Я все представляла, как они там, Ева и Чел, в этом буране, в этом холоде, в темноте. Куда они бредут, да и живы ли они вообще?
Кассиус Челти оф Кэрраней, голубая кровь, собачья элита, обладатель золотых медалей, внесенный в мировые каталоги породы немецких овчарок, — лежал под корнями старого поваленного дерева. Рядом, прижавшись к нему, словно пытаясь его согреть, лежала волчица. Метель, зарядившая с полудня, превратилась в снежный ураган, и снег заносил лес, овраги, поляны и дороги. И скоро занесло и дерево, под которым укрылись собака и волчица.
Чел потерял очень много крови. Он слабел теперь с каждой минутой. Жизнь медленно уходила из него, нехотя покидая это могучее крепкое тело. Его здоровый организм все еще боролся — любая другая собака давно бы уже погибла от глубокой раны в боку и большой потери крови.
И боль словно притупилась и ушла куда-то. Чел плыл, вернее уплывал, покачиваясь, в каких-то неведомых волнах. Он ни о чем не вспоминал. Для него не было уже его прежней жизни, его прежних переживаний и страстей. Не было уже отчаяния и тоски по дому, по хозяевам. Их уже просто не было в нем…
Остался только теплый, нежный язык его подруги, и Чел был благодарен ей за то, что она была рядом. Что нежно покусывала его нос, что прижималась к нему своим пушистым и горячим телом, и ему казалось, что он слышит биение не его собственного, а ее сердца. И ему было хорошо и спокойно с ней рядом. Никто уже не преследовал их. Не слышались выстрелы, не лаяли собаки, а только снег шелестел сладко и призывно, и все убаюкивал и убаюкивал Чела.
Он просто заснул и уже не проснулся. Глубокой ночью Ева почувствовала, что Чел больше не дышит, не шевелится, что он уже холодный и отстраненный. Его больше не было с ней! Волчица тихо заскулила и лизнула его в застывший нос. Снег лежал на его спине толстым белым одеялом и не таял.
Метель стихла, и пронзительная тишина сковала лес. Ни дуновения ветра, ни звука, ни скрипа не раздавалось вокруг.
И вдруг пронзительный и жалобный плач поднялся к небу и рассыпался по округе — это выла волчица. Она рыдала о своем одиночестве и о своей любви. И Чел, и Эля, и Руслан — вся ее стая покинула ее, и она была одна во всей огромной вселенной, во всем мире, холодном и враждебном, чужом и грозящем опасностью… Ева выла отчаянно и громко. Быть может, инстинкт заговорил в ней, быть может, хотела она услышать отдаленный отклик, услышать голос своих братьев-волков, среди которых она могла бы обрести свою новую стаю… Но никто не ответил ей. Разве знала Ева, ручная волчица из зоопарка, что в округе за многие сотни километров не живет больше ни одного волка?
Ее одинокий вой все же долетел до окраины деревни и взволновал спящих собак. Они разноголосо забрехали, но вскоре угомонились. Вой был так далек и так слаб, что, может быть, он им просто почудился?
Целый день и целую ночь Ева не отходила от Чела. Несколько раз она пыталась уйти, но возвращалась вновь. И только жестокий голод погнал ее вперед, прочь от этого места. Она не знала, куда и зачем она идет. Она просто шла, понуро, медленно, поджав хвост и низко опустив голову. И лес сомкнулся за ней сплошной буро-зеленой стеной, навсегда укрыв и спрятав в себе ее друга.
IX. САФАРИ ПО-РУССКИ
Шли дни, недели, и все ближе подступали новогодние праздники. Ход времени словно бы увеличивался с каждым днем — будто оно летело под крутую гору. И каждый прожитый день все отдалял и отдалял от меня мою Еву и оставлял все меньше надежды на то, что я увижу ее когда-нибудь, или, хотя бы, узнаю что-нибудь о ее судьбе.
Но со временем боль потери не уходила. Я потеряла не просто свое домашнее животное, не собаку (когда я училась в школе, у меня пропала собака, и мы все очень переживали). Это же было нечто совсем другое. Кусок, выдранный с кровью из моей души. Часть моей жизни. Часть моей любви. Ибо любовью для меня было все, что мне дорого и необходимо — сама жизнь, природа вместе с ее совершенством, красота, и как часть этого удивительного и прекрасного — и мой сын, и мой бывший муж, и моя волчица. Она, Ева, просто была частью меня самой.
Один лишь Руслан верил, что Ева обязательно вернется к нам. Как и все дети, он все чаще и чаще вспоминал Деда Мороза. Он каждый год с благоговением ждал его и всегда просил его о подарке. Обычно он шептал это Деду Морозу в открытую форточку поздним вечером.
В этом году у него было лишь одно желание.
— Знаешь, аника, о чем я попросил Деда Мороза? — сказал он как-то перед сном.
— О чем же?
— А ты и не догадалась? Конечно о том, чтобы он помог нам найти нашу молчицу. Я сказал ему, что мне не нужно никакого подарка, даже конфет и апельсинов не нужно. Пусть только он найдет нам Еву! Я сказал ему, что и аника будет рада этому. Я правильно сказал?
— Конечно правильно, — я попыталась за своей улыбкой спрятать грусть.
— А Дед Мороз сделает, что я просил? Это для него ведь не трудно! Он же все равно по лесу летает, может, он как раз там Еву и встретит?
— Я думаю, что Дед Мороз обязательно постарается выполнить твою просьбу. Конечно, он встретит Еву в лесу и покажет ей, как найти наш дом…
Нет, я не верила в то, что Ева может найтись! Но что-то заставляло меня подолгу простаивать у окна глубокой ночью. И все всматриваться и всматриваться в пустые улицы. У меня замирало сердце, если вдруг появлялась какая-нибудь крупная собака.
Я часто приходила к клетке, где жили волки — родители Евы. С тех пор прошло почти два года, и они оба еще больше постарели. Да и на работе у нас происходили перемены. Пришел новый директор*. До этого он работал в какой-то фирме, а в зоопарк пришел с идеей сделать его процветающим и прибыльным. Мне пока было не совсем ясно, как этот молоденький пухленький Дима Снегирев сделает наш зоопарк процветающим. Пока что Дима активно занялся переоборудованием своего кабинета, покупкой компьютеров, установкой электронной почты. Планы у него были наполеоновские. Связи с зоопарками всего мира. Продажа молодняка за валюту в цирки и другие зоопарки. И даже издательская деятельность — мы сами будем выпускать свои открытки, буклеты, и даже, может быть, газету.
Марат с энтузиазмом принял идеи нового начальства. И вскоре был назначен заместителем директора. Лично мне Дима Снегирев почему-то не внушал доверия. Он напоминал мне менеджера из какого-нибудь магазина или фирмы. Их, таких гладеньких, напомаженных, высокомерных и важных, с сотовыми телефонами в кармане, развелось в наше время пруд пруди!
На планерках Дима, не выпуская из рук своего телефона, любил прохаживаться от стены к стене и говорить:
— Мы должны из всего научиться делать бабки, ребята. Даже из любви нашего народа к животным. Запомните — десятки международных фондов готовы отдать нам свою «зелень». Надо только доказать этим тупорылым америкосам, что мы полностью принимаем их правила игры. И гранты посыпятся, как дождь. А будут «грины» — и всем нам будет хорошо. И вам, и птичкам, и мышкам. Все построим, и новые вольеры, и новую территорию отвоюем. Сейчас время такое — кто успел, тот и съел. А те, кто не врубается — просто лохи! Ну пусть сидят и курят бамбук. У нас должен быть свой имидж… — Дима Снегирев мог разглагольствовать так часами.
Марат, получив повышение по службе, тоже переменился. Но со мной, по старой памяти, он особо не важничал. Передо мной он не мог скрыть своего восхищения нашим директором.
— А ты знаешь, что Дима еще совладелец одной очень интересной фирмы?
— Какой же фирмы? — мне было любопытно узнать, чем же еще занимается наш новый директор.
— Кстати, эта фирма уже почти год как существует. Она называется «Айвенго».
— Очень романтично!
— Он организовывает охоту для иностранных туристов. Ну, типа сафари африканского. Только здесь у нас — на русского медведя, лося, или волков. Арендовал в лесхозе огромный участок. Вот клево! Немцы богатые приезжают в основном. Но скоро, говорит, и турки будут, и арабы там всякие. Из Кувейта. За одного только лося штук пять баксов они платят. И всем хватает. Димка еще и местное общество охотников прикармливает, чтобы не рыпались.