Чтение онлайн

Эндрю, который пекся об их бессмертных душах, думать не думал о всяких там клопах и вшах. Керри, погруженная в заботы о чистоте, видела, как он молится с тем или иным непокорным подростком, и замирала, удрученная мыслью: «Насколько он лучше меня! Как могу я настолько забывать об их душах!»

И она быстро начинала молиться: «Господь, не дай мне забывать, что душа важнее тела».

Но в следующий момент ее уже отвлекала от праведных мыслей необходимость заказать рис и овощи для столовой, или объявлялся какой-нибудь маленький болезненно бледный мальчик, и его надо было уговорить выпить немного молока, от которого того с его восточной души воротило, или у кого-то обнаруживалась чесотка на руке, и надо было бежать за серной микстурой. Души были важнее, в этом не было сомнения, но тела требовали забот безотлагательных.

Ее горячее стремление быть людям в помощь заставило ее приняться за медицинские книги, которые ей удалось купить в Шанхае, и каждый день она часть времени проводила в своей импровизированной клинике, где врачевала несложные недомогания, перевязывала кожные язвы и воспаления и давала советы матерям, как лечить их младенцев. Она научилась вскрывать ужасные карбункулы и лечить распухшие гангренозные ноги. Когда ее плоть настолько не могла преодолеть отвращение, что приступы тошноты мешали ей есть, ее выручало чувство юмора. Она не могла удержаться от улыбки всякий раз, когда какая-нибудь ее пациентка с тайным сомнением взирала на таблетку хинина: как такая маленькая штучка может избавить от столь ужасных вещей, как хронический кашель и лихорадка, от которых человек желтеет и умирает? Тогда она стала, пряча лукавую улыбку и не произнося ни слова, растворять таблетку в горячей воде, давать наполненную до краев горькой жидкостью чашку старухе, и та, попробовав отвратительный на вкус напиток и увидев, как много его получилось, успокаивалась и выпивала чашку до дна, не сомневаясь больше в скором своем выздоровлении.

Но главным вознаграждением за отвращение и ужас при виде запущенных болезней была радость, охватывавшая ее всякий раз, когда страшные язвы затягивались и здоровье возвращалось в бескровные, истощенные тела. Это было достойной наградой. В этом было ее торжество.

В этот год брат Керри Корнелиус прислал ей орган — нормального размера орган фирмы Мейзон и Хемлин, в точности такой, какой стоял в гостиной у них дома. Он был удивительно благозвучен, ибо Корнелиус сам его заботливо выбрал, и его тонкий слух помог ему найти самый лучший. Его целых полгода везли через Средиземное море. Он прибыл субботним вечером, и Керри не могла ни есть, ни пить, пока они с Эндрю не вынули драгоценный инструмент из ящика. Вот он тут, ее собственный орган! Она была до глубины души тронута и, благоговейно опустившись на стул, заиграла один из хоралов, который они пели все вместе дома, — «Я знаю, что Спаситель мой жив», и вот ее богатый, звучный голос радостно взвился и вознесся над дворами и домами, и люди замирали на сумеречных улицах, вслушиваясь в дотоле неведомые им звуки. Затем она спела гимн по-китайски, и тут вошел слуга, остановился в тени полуоткрытой двери, и, когда она увидела по его лицу, как внимательно он слушает, ей вдруг пришла в голову радостная мысль: а что, если именно это дарование поможет ее служению Господу.

С тех самых пор орган стал для нее живым существом, и по сей день есть люди, которые вспоминают о том, как она, забыв снять фартук, оставив домашние дела, садилась за инструмент и ее сильные пальцы извлекали из органа звучные аккорды, лившиеся над городом вместе с ее звонким голосом. Во всех скитаниях, уготованных ей судьбой, этот инструмент следовал за ней, и, когда она жила в крытой соломой мазанке, он стоял на деревянной подставке, предохранявшей его от сырости, шедшей от земляного пола, но при этом в таком месте, чтоб ей было удобно раз шесть на дню подбежать к нему и заставить его звучать.

На следующее лето она опять ждала ребенка, и, поскольку у нее не все было в порядке, они провели это время в Шанхае, поближе к врачу. Когда же они собрались в обратный путь, с Эндрю случился сильный солнечный удар, и переезд пришлось отложить. Керри неусыпно была при нем, поскольку доктор сказал, что его жизнь зависит от того, удастся ли его выходить. Эдвина, своего маленького сынишку, она отослала в Сучжоу с подругой, а себя целиком посвятила спасению мужа.

В течение шести недель он находился на пороге смерти, и все эти шесть недель Керри ни разу не разделась на ночь, и только утром, чтобы как-нибудь освежиться, принимала ванну и снова садилась у постели Эндрю, чтобы смотреть за ним. Доктор восхищался ее жизнестойкостью. В эти жаркие влажные дни позднего лета и ранней осени она была в безукоризненно свежем белом платьице, на шее — лента, блестящие волосы вымыты и завиты, в сердце спокойствие и решимость. Нет, она ни за что не допустит, чтобы Эндрю умер в начале избранного им жизненного пути. Надо было думать и о не успевшем еще родиться ребенке. Ради него она не имела права позволить себе какие-либо страхи и беспокойство. Большую часть времени Эндрю был в бреду, и она с помощью слуги поднимала его, обтирала холодной водой, и он успокаивался. Его выздоровление было ей наградой, хотя болезнь так ослабила мышцы его рук и плеч, что у него навсегда осталась скованность движений.

С приходом осенней прохлады они вернулись в Сучжоу, и там родилась ее первая дочка — Мод. Она была маленькой, толстенькой и прехорошенькой, с очень светлой кожей, карими глазами и белокурыми локонами. Для Керри и ее двух детей эта зима была счастливой. Эдвин удивительно быстро рос, он научился говорить и петь, и для Керри было огромной радостью уложить девочку в колыбельку и, подозвав Эдвина к органу, начать какой-нибудь гимн. Малютка слушала с широко открытыми глазами, а у Эдвина обнаружился ясный, мелодичный голосок.

Керри была самой веселой матерью, какую только можно себе представить. Она понабрала из своих немногочисленных книг и журналов (а частью и просто выдумала) разных стишков и песенок и наполнила жизнь детей радостью, так что потом, когда они повзрослели и, оглядываясь на прошлое, осознали, в каком узком и замкнутом мирке прежде жили, они поняли, как много возместило им соседство этой богато одаренной натуры. Ее жизнерадостность частью шла от душевной наполненности, частью же была результатом осознанного желания оградить детей от окружавшего их Востока, который был слишком прекрасен и слишком печален для детских сердец. Ее всегда угнетала восточная несдержанность во всем, будь то страдания или какие-то страсти. А она не хотела, чтобы дети так рано познали и то и другое. А красоты Востока пусть они воспримут столько, сколько доступно их душам. Она поднимала на руках малютку перед окном, чтоб та могла услышать прелестный серебряный перезвон колокольцев на пагоде, но она же завесила нижнюю часть рамы сборчатой занавеской, чтобы Эдвину не было видно сидящего целый день у подножья пагоды нищего, чьи нос и щеки были съедены проказой.

В эту зиму она почти целиком посвятила себя детям, и, по мере того как крепло в ней материнство, все глубже проникала в глубины своей души. Она снова размышляла о Боге. На протяжении многих лет она ждала, да так и не дождалась, божественного знамения, из которого бы явствовало, что Господь одобряет ее. Порою ей казалось, что отзывчивость ее сердца не имеет другого источника, нежели ее собственные сердце и страсти. Бог ни разу не снизошел до нее, ни разу не обнаружил себя каким-нибудь звуком или движением. Но спустя некоторое время она стала думать, что постижению Господа ее учат собственные дети — через свою зависимость от нее, личики, обращенные к ней, дабы уловить ее настроение, и ручки, не желающие отпустить ее руку, и она до конца своих дней говорила: «Они научили меня куда большему, чем я их!» Она впадала на некоторое время в задумчивость и продолжала: «Мне кажется, мы понимаем цели Господни не больше, чем мои дети понимали мои, даже те, что касались их самих. Они всю жизнь доверяли мне, не сомневались в моей любви и поэтому старались убедить себя, что я лучше их разбираюсь во всем на свете. Я думаю, именно такими глазами должны мы смотреть на Бога — просто верить в него и в его заботу о нас».

Это и была та вера, к которой она пришла.

Приближалась весна, и она с ужасом обнаружила, что опять ждет ребенка. Это значило, что крошку Мод придется отнять от груди как раз перед наступлением невыносимой летней жары. Она, как сумела, проделала это, не имея под рукой ни книг, ни бесчисленных вспомогательных средств, которые есть сейчас в распоряжении матерей.

Несмотря на все ее предосторожности, ребенок от произошедшей перемены заболел, и Керри в панике решила, что, если они не переберутся в какое-нибудь более холодное место, крошка не переживет лета. Поэтому они с Эндрю отправились по Китайскому морю в Японию и провели остаток лета на небольшом японском островке. Эндрю, по обыкновению поглощенный работой, разъезжал повсюду с местным миссионером, Керри же проводила все время с детьми. Они день-деньской были на берегу залива, где чистые морские волны с мягким рокотом накатывались на прибрежный песок, поднимаясь до самой его кромки, заросшей елями, и Эдвин то и дело бросался в воду и выскакивал на берег, он загорел и окреп, и даже маленькая Мод, осмелев, опускала ноги в теплые неглубокие волны и набирала полные кулачки песка. Ей было лучше, хотя она не до конца поправилась, ибо свежего молока достать было негде, а сгущенное было для нее слишком жирным и сладким, и она его не усваивала. К концу лета она была по-прежнему слабой и худенькой, но живой, живой, и Керри, полная благодарности, стала готовиться к обратному переезду. Эндрю уже не терпелось вернуться к своим делам.

Путешествие по бурным китайским морям на колесном пароходике было тем более тяжелым, что еще налетел тайфун. Казалось, их суденышко, затерянное между высокими волнами, еще до рассвета пойдет ко дну. Керри ужасно себя чувствовала и была не на шутку напугана, но и этот страх, и морская болезнь были ничто, но сравнению с боязнью за маленькую Мод, у которой в первую же ночь началось сильное расстройство желудка, угрожавшее жизни. Керри, измученная тошнотой и страхом за нерожденного ребенка, шатаясь, носила девочку на руках по маленькой каюте, а судно бросало то вверх, то вниз. Эндрю в ужасе молился, но помочь не мог, потому что дочка к нему не шла. В закрытой каюте становилось все более жарко и душно, и под конец Керри выскочила из каюты и, цепляясь за поручни, поползла по лестнице на верхнюю палубу — пусть ее смоет волной, только бы не слышать, как тяжело дышит ее дочка. Там один из пассажиров увидел, в каком она состоянии. Это был старый миссионер доктор У. А. Мартин; он осторожно взял крошку из ее рук и начал ходить с ней взад-вперед. Он сразу понял, что младенец умирает, и с нежностью и грустью вглядывался в маленькое личико, которое постепенно смягчалось и лишалось выражения.

На борту этого японского суденышка не было врача, и когда Керри увидела, что должно произойти, ее охватило отчаяние. Она кинулась в каюту и, полная муки, с молитвой на устах опустилась на пол. Если Господь намерен что-нибудь ей сказать с небес, пусть это произойдет сейчас, да-да, сейчас! Эндрю, погруженный в тихую молитву, не мог стерпеть того, с какой горячностью она докучает Богу, и мягко ее упрекнул, но она обернулась к нему вне себя от ярости.

— Ты не вынашивал этих детей! — кричала она. — Ты понятия не имеешь, что значит посвятить жизнь ребенку и видеть, как он умирает. Ведь это я сама умираю! — И она с новой силой набросилась на него. — Если б я не забеременела так скоро, я бы выходила ее за лето и спасла. О Моди, Моди!