Чужое побережье
Шрифт:
Экс, сэр
Зачем публикуешь экспромты? Они же
Не стих, что уж практически готов.
А это принцип римско-ниже —
городский сочинения стихов:
Пришел, увидел – Моргунов
(А смысл почти как подпоручик Киже
Неуловим. Исчез – и был таков).
Как знатный ЛСП [2] Джамбул Джабаев,
Пою лишь то, что назубок я знаю.
Увижу саксаул – пою про саксаул.
Увижу секс-аул – пою про секс-аул.
А если секс off-line мне кто-нибудь устроит,
То тут уж не пою – практиццки вою.
Рождественские стишки
Слева сели дед и баба.
Справа сели внук и внучка.
Разговляются неслабо:
Сколько вкусных штук и штучек!
Их попробовать хотя бы!
Справа сели баба с дедом.
Внук и внучка слева сели.
Наворачивают с хлебом,
Словно целый год не ели!
Я лечу на снегоходе —
Снеговая пелена!
А у них, у антиподов,
Снега нету ни хрена!
Льда – и то совсем внатруску.
Лед по кубикам дают!
Что за притча! Как по-русски
Рождество отметить тут?
Мы же тут бразды взрываем.
К Берендею в гости мчим!
Но пока не наливаем.
Сухаря не размочи́м!
Мир настанет на земле,
В человецех – благодать.
Дремлют уголья в золе,
Да пора и детям спать.
Наступило Рождество.
Настроенье таки – во!
Люляки
Ты любишь ли
Люляки баб? Люляки
Полны любви.
До хрипоты, до драки
Я буду вмешиваться в спор,
Кричать: люблю люляки!
Хотя б за это мне по мор —
де дали забияки.
Весной любовь несут гонцы —
Коты или собаки
Кричат ночами, стервецы.
Мы видим в этом знаки
Того, что деды и отцы,
И дети – тоже молодцы! —
Все в поисках люляки.
Как не любить
Люляки баб. Люляки
Дают нам силу жить
В привычной жизни мраке.
«Это полдень, это зной…»
Это полдень, это зной.
Это, если не бездельник,
Почему сидишь без денег,
Не опохмелившись, злой?
Это полночь, это хлад.
Это вечность под ногами.
Молодец, теперь с деньгами
И, опохмелившись, рад!
«Приходите: сушки, чашки…»
Приходите: сушки, чашки,
Из трубы валит дымок.
Я гадаю на ромашке,
Я ее – в бараний рог.
Даже чаю не попьете?
Даже водочки ни-ни?
Не висеть Вам на Почета
Доске Советской стороны.
Не краснеть Вам от подсчета
Комплиментов. Фимиам
Сберегаю для чего-то.
Сам не ам и Вам не дам.
«Я в римской забегаловке…»
Я в римской забегаловке
На самой узкой улочке,
Чины остались в пиджаке,
Пиджак – на вешалке. О’кей,
Теперь бы печку с дурочкой.
На девочках – фигурочки!
Без кьянти закачаешься!
А спьяну обещаешь все,
Что обещают исстари,
Мальчонки неказистые,
Очкарики-ботаники
В пылу страстей немаленьких.
А Рим при чем? Для рифмы ли?
Для красного словца ли?
Меняем жизнь на мифы мы:
Как хорошо в Италии!
Houte boissons
Алкоголь – это надо все выше идти,
Как в дороге любой. Молодой или старый,
Если дюж – не свернешь ты на этом пути
Ни к Хеннеси, ни тем паче к Отару.
Вот Петрюс, понимаешь,
Он люб и Петру,
И Ивану, и Сидору, и его козам.
Иль Шваль Блан наливаешь
Хоть и блан, но не шваль —
Как хорош он с устатку и после мороза!
Оцени ты Мутона Ротшильда, дружок,
Или Ро́тшильда – этот ни капли не хуже.
Все до капли ты выпьешь – алеет восток,
И ты носом лежишь в восхитительной луже.
Коли квасишь коньяк – тут Луи тебе Трез.
Коли виски – Макаллан Лалик ты возьми.
Только что будет толку от этой возни,
Лучше водки – 100 ре – не останешься трезв.
Девушка с веслом
Однажды в студеную зимнюю по…
Нет, в летнюю знойную пору,
Читал я Эдга́ра, Алана и По.
Но это я так, к разговору.
Ни месяц не помню, ни день, ни число,
Но вроде читал. А читал ли?
А может, хватая девчонку с веслом,
С размаху ложился на грабли?
Чтоб греблей заняться в привычной среде,
Без всяких там крибле и крабле.
Пусть фиоритурит в далекой воде
Без нас первоклассный кораблик.
Мы посуху аки по морю плывем,
Грабля́ми себе помогая.
Пускай без воды мы, зато мы вдвоем
И неподалеку от рая.
НЕИСЧЕРПЫВАЕМЫЙ ОСТАТОК. Сергей Чупринин
Теперь уже и не верится, но для мыслящих юношей из поколения, чье взросление пришлось на рубеж 70—80-х годов минувшего века, любовь к стихам была естественной нормой. И в новые книжки Евтушенко заглядывали, и Бродского знали по слепым машинописным копиям. Заучивали наизусть Мандельштама и Хармса. Говорили раскавыченными цитатами, острили центонно. Даже барышень соблазняли только так – нельзя же силком / Девчонку тащить на кровать. / Ей надо сначала стихи почитать, / Потом угостить вином. И понятно, что сами тоже пробовали сочинительствовать. Более робкие держали зарифмованные строчки при себе. Те, кто поувереннее, пробивались и пробились-таки в журналы.
Например, в «Студенческий меридиан», как Алексей Улюкаев.
Незачем гадать, выработался бы он с годами в значительного поэта или, не приведи Бог, пополнил бы собою армию дюжинных, хотя и вполне себе профессиональных стихотворцев, у которых и публикации, и книжки, и, случается, даже литературные премии, но смотреть на которых нельзя сейчас без мучительной жалости. Мол, мог бы жизнь просвистеть скворцом, / Заесть ореховым пирогом, но – дано не всякому.
Как бы то ни было, жизнь отняла у Алексея Улюкаева обе эти перспективы. Захваченный перестроечной волной, увлеченный верою в то, что именно ему и его товарищам суждено переменить Россию, он поднимался все выше и выше по карьерному косогору, все больше и больше удаляясь от стихов.
Вернее, стихи ушли сами – за ненадобностью.
Да, конечно, привычка острить центонно сохранилась. И да, конечно, стихи, писавшиеся еще в студенчестве, были при случае собраны в книгу: как памятник временам, когда мы были молодые / и чушь прекрасную несли.
Многих славный путь. Обычная и, что уж тут, скучная история.
Если бы спустя почти 30 лет, отданных семье, частной собственности и государству, – стихи вдруг не вернулись.
И как вернулись – лавиною, что уже не остановить.
Случай для русского стихотворчества едва ли не уникальный. И очень в своем роде поучительный.
Потому что технически и стилистически, по манере выстраивать строку и держать интонацию, стихи, составившие этот сборник, оттуда – из поздних 70-х, когда Бродский взломал русский поэтический синтаксис, веселость едкая литературной шутки была замещена мизантропической угрюмостью, а центоны из живого интеллигентского просторечия поднялись в лирику. Тридцать лет, что в отечественной поэзии были отмечены лихорадочной движухой (простите мне это новомодное слово), сменой кумиров и приоритетов и едва ли не окончательным добиванием традиций гармонической ясности, прошли для Алексея Улюкаева почти бесследно, никак не сказавшись на строе его стихов.