Чужой 1917 год
Шрифт:
Короче пришлось довольствоваться тем, что было. Заказал две гири-пудовки и штангу. Надо же с чего-то начинать.
* * *
Ну вот, опять — дождь!
Почему-то вспомнился монолог эстрадного артиста Велюрова, которого в фильме 'Покровские Ворота' сыграл Леонид Броневой: 'Осень, друзья мои! Прекрасная московская осень! На улице идет дождь, а у нас идет концерт!'
Так и хочется перефразировать: 'На улице идет дождь, а у меня идет время!'.
Хотя, мысль о концерте, точнее о музыке, можно признать своевременной — где там моя Гитара?
Взял в руки инструмент и, в очередной раз, восхитился его исключительным совершенством — просто шедевр!
Встав у окна, тихо перебираю струны, пытаясь подобрать мелодию наиболее созвучную нынешнему состоянию души. Наигрываю то одно, то другое, ищу и не нахожу — получается какое-то нескончаемое попурри на 'дождливую' тему…
Разве что…
Пальцы, будто сами, заиграли лирический мотив Кинчева: Дождь Выстроил стены воды. Он запер двери в домах. Он прятал чьи-то следы. А мне хотелось дышать, Дышать во всю грудь, Но я боялся забыть, Боялся уснуть. Там, где вода, И в небе вспышки ломаных стрел, Я руки протягивал вверх, Я брал молнии в горсть. Там, где вода Рисует на земле круги Ты слышишь, слышишь шаги, Идет дождь. Будто впервые Хохотал гром, Он захлебнулся в словах, Он рвал ставни с окон. А я все видел, Я небу смотрел в глаза. Все очень просто — Просто гроза.За спиной скрипнула дверь…
Ну вот, опять меня застали врасплох за несвоевременными песнопениями!
Обернувшись, встречаюсь взглядом с мамой и с удивлением замечаю в ее глазах слезы!
— Мама?
— Сашенька… Эта песня… Откуда?
— Сочинил… Недавно… — Не хочется врать матери, но ведь приходится?
— Господи! Как же тебе должно быть одиноко, если в твоей душе рождается такое?
— О чем ты говоришь, мама?
— Я пришла позвать тебя к обеду, Федечка вернулся из гимназии. — Резко сменила тему матушка. — Ждем только тебя.
— Сейчас иду!
Ну вот, попал так попал… С какой стороны ни глянь… Теперь меня точно женят на какой-нибудь девице благородных кровей в целях борьбы с одиночеством духа.
Хотя чего кривить душой? Есть оно, это самое одиночество: тяжелое и беспросветное.
Одиночество человека в чуждом для него мире…
Поскорей бы на фронт: там некогда задумываться о высоких материях. Выжил — и счастлив. Сыт, одет и с потолка не капает — и внутренний мир легко приходит в равновесие.
Там все намного проще. Или сложнее?
Да и к чему загадывать? Все равно эвакуационная комиссия через два дня.
Свершилось! Меня выписывают!
Привычная уже процедура комиссии закончилась тем, что все члены сего благородного собрания пришли к консенсусу по поводу моего выздоровления.
Меня похвалили, поздравили и попросили завтра утром зайти за выписным листом в канцелярию главного врача.
После чего мы распрощались, и я вышел в коридор. В очереди я был последним, по лазаретной традиции пропустив менее здоровых офицеров вперед. Так что спешить мне было некуда.
— Ну что, Саша? — поинтересовался Генрих, сидевший на колченогом стуле ожидая меня. Комиссию он прошел раньше и теперь грустил, огорошенный решением оставить его в госпитале еще на месяц. Он-то надеялся получить 'домашнее лечение'…
— Признан годным для несения службы. — Процитировал я вердикт. — Сказали, завтра зайти за документами и адью!
— Даже не знаю, завидовать тебе или сочувствовать?
— Сочувствовать? Что за упаднические настроения, господин поручик?
— Ладно! Идем! И не забудь с тебя 'отходная'.
— Предлагаю, дабы не прятаться от врачей отпраздновать мою выписку в каком-нибудь приятном месте!
— А ты уверен, что меня выпустят из нашего богоугодного заведения, дабы я смог насладиться твоим обществом?
— Не волнуйся! Со мной — выпустят! — Моя уверенность отнюдь не была показной, ведь с санитарами я договорился заранее…
* * *
Получив выписной лист, я направился отметить его у военного коменданта госпиталя капитана Патцена.
Капитан встретил меня весьма приветливо, и мы мило поболтали о всяких пустяках присущих лазаретной жизни. Зарегистрировав выписку, комендант забрал у меня выписной лист и под расписку вручил предписание. На этом мы и распрощались.
Перед уходом я зашел в палату к Литусу.
Генрих увлеченно играл в шахматы с доктором Финком. В последнее время они очень подружились, чему я был несказанно рад. Теперь моему другу будет не так скучно коротать время в нашей уютной маленькой палате. Все потому, что пока я долечивался на дому, к Литутсу подселили тяжелораненого офицера-пулеметчика. Бедняга был ранен в шею и для полноценного общения никак не годился ввиду временной неспособности говорить.
— Здравствуйте, господа!
— Здравствуй, Саша! — обрадовано вскинулся Генрих.
— Добрый день, Александр Александрович. — Поприветствовал меня Финк.
— Я вижу, что вы с толком проводите время?
— Да. Теперь у нас с Якобом Иосифовичем ежедневный турнир! — Похвастался Литус.
— И кто выигрывает?
— Двенадцать против семнадцати в пользу поручика! — С притворным сожалением посетовал доктор. — Но возможности для реванша я не исключаю!
— Получил предписание? — живо поинтересовался Генрих.
— Вот! — Я достал из нагрудного кармана свернутый листок.
— И что там?
— Полюбуйся сам! — ответил я, протягивая другу бумагу.
Едва выйдя от Патцена, я тотчас же развернул предписание с целью узнать свою дальнейшую судьбу:
'Ноября 1-го 1917 года, подпоручику фон Ашу А.А. прибыть в распоряжение штаба Московского гарнизона. Генерал от инфантерии П.Д. Ольховский'.
Никаких неожиданностей. Все банально и предсказуемо. Чего-то подобного я и ожидал, наблюдая дома преувеличенное равнодушие отца и спокойствие мамы в преддверии решения эвакуационной комиссии. То есть, подсознательно я чувствовал некоторую неестественность, но, занятый самокопанием и историческими изысканиями, не придал этому значения.
Вывод напрашивался сам: 'Папа похлопотал'.
Из здания Штаба Московского военного округа, на Пречистенке я вышел, будто заново родившись.
Авантюра моих родственников, призванная оградить меня от фронта, завершилась для меня наиболее благоприятным способом. По дороге сюда я более всего опасался, что именно здесь мне и предстоит служить, а штабы и штабных я еще с прошлой жизни на дух не переношу. Да и тянуться и щелкать каблуками с видом 'чего изволите' — это тоже не мое!