Чтение онлайн

Глава 62.

Я сидела на шезлонге, пристроив на груди чашку тёплого чая. В комнате за моей спиной звучали возбуждённые голоса. Они болтали на нескольких языках, повышаясь и понижаясь, перемежая фразы взрывами хохота.

Чужой праздник.

Я отпила немного остывающего чая и в сотый раз сказала себе, что должна радоваться. Меня вытащили из почти безнадёжного переплёта. Настя снова обрела своего обожаемого супруга.

(Что-то едва заметно кольнуло внутри: «…потому что Сашка тебя случайно зацепил…». Невероятный и почти невозможный резонанс. Случайно…)

Сони больше нет, во всяком случае, в том виде, в котором она представляла для всех опасность.

Стамбул открыт.

Йилдыз признала, что наши действия были адекватными в нештатной ситуации, и отказалась от претензий. Её брат цел и невредим, если не считать сломанный мизинец на правой руке. Бывает, упал неудачно.

Олеся вернётся в Россию и соберёт наконец свой местный совет. Из неё такая стражница выросла, ух. Местные её уже уважают, нашим тоже придётся считаться.

Что ж так погано-то.

Стукнули подошвы сабо, прямоугольник падающего из балконной двери света заслонила женская фигура.

— А, ты тут.

Можно было не отвечать. Но я не могу не отвечать. Я в некотором смысле перед Еленой виновата.

— Я тут, — сказала я, села ровно, поставила чашку на столик. — У вас там весело, я слышу.

— Ведьмы и караоке, новое аниме Хайяо Миядзаки, — Елена подошла к перилам, оперлась. Постояла молча. Ночью стало значительно прохладнее, и она почти сразу начала ёжиться и натягивать на себя полы лёгкого кардигана.

— Поговорить хочешь? — спросила я.

— Не то, чтобы очень хочу, — отозвалась она, — Но надо.

— Ну, давай.

Она снова сделала паузу, потом повернулась ко мне, спросила:

— Сигареты есть?

Я вздохнула:

— Откуда?

— А, и точно, — она невесело усмехнулась. — Погоди, сейчас, — и ушла внутрь. Я снова устроилась полулёжа, отпила ещё глоток чуть тёплого чая.

Внутри и правда включили какую-то музыку и начали нестройно подпевать что-то на английском языке.

Елена вернулась через пару минут, поставила на столик две чашки с горячим чаем. На ней выше джинсов уже были не тонкая рубашка и кардиган, а джемпер и ветровка. Она уселась на пол, вынула из кармана ветровки пачку сигарет и зажигалку. Сказала, закуривая:

— Неприятный разговор.

— Удивила, — буркнула я, отставляя чашку с остывшим чаем и берясь за горячую. — Как будто у нас когда-то были прям приятные.

Елена быстро обернулась ко мне. Лицо у неё было такое огорченно-обиженное, что я пожалела о своей привычке острить по любому поводу.

— Извини, — я постаралась придать голосу примирительную интонацию. — Ты же знаешь, я очень тебя уважаю и ценю твою дружбу.

— Заткнись, — сказала Елена, — Мне твоё словоблудие выслушивать неинтересно. Значит так. — она затянулась, подтащила к себе пепельницу, стряхнула пепел, затянулась снова.

— Значит так. Из Стамбула ты уйдёшь. И не будешь тут появляться в ближайшие… долго. И не думай, что можешь свалить к себе домой, в Нижний, и там сидеть. Олеська своего добьётся, и ваша жопа мира тоже будет в общем договоре.

— А я при чём?

— А ты теперь персона нон грата, — сказала Елена. — С одной стороны, ты ничего особенного не сделала. Формально только Стамбул открыла, хотя все более или менее понимающие в вопросе люди искренне считали, что это невозможно. К тому же, ты не была под действием договора на тот момент. Но фактически ты уничтожила Соню, и теперь тебя, как бы это выразиться… — Елена замолчала, затянулась ещё раз. Посидела, ища формулировку. До меня дошло:

— Они меня боятся?

— Они тебя боятся больше, чем боялись Сони. И в отличие от неё ты действительно непредсказуема.

Я поняла, что вцепилась в кружку с чаем и почти обжигаюсь. Поставила кружку на столик, взяла пачку, выудила сигарету. Закурила. Что-то надо было сказать, но что?

Что я не опасна?

Что я не монстр?

Что я не как Соня?

— Я никого не трогала, — сказала я, — Жила себе, как могла. Путешествовала, рисовала. Писала в блог. Я и не собираюсь ничего менять. Чего тут непредсказуемого?

Елена помолчала, словно раздумывая, стоит ли говорить что-то, или можно промолчать. Но, думаю, она тоже отчасти чувствовала себя виноватой передо мной. Виноватой и очень обиженной одновременно. И не могла промолчать.

— Всё произошедшее случилось по твоей вине, — сказала она просто. — Это ты фактически пробудила по-настоящему Настины способности. Это ты не послушала меня, втянула в дурацкую авантюру, нарушила все возможные договорённости. Вляпалась по самые… уши.

И что тут ответишь? Она была права.

Я молча докурила сигарету, раздавила окурок в пепельнице. Спросила:

— Так что, они теперь все смерти моей хотят?

— Да ну, зачем, — Елена отвернулась. — Просто уходи и живи тихо… Где-нибудь. Не высовывайся. Не лезь к нашим. Стоит тебе сейчас начать с кем-то плотно общаться — и к этой кому-то возникнут вопросы. Задержишься в одном месте надолго — тоже возникнут вопросы. Сделать-то тебе что-то мало кто сможет, разве что нервы попортить. Но если будешь вести себя назойливо… Соню мы угомонили, где гарантия, что и на тебя не найдётся… ведьмин круг?

Она всё так же сидела и смотрела в сторону, туда, где сквозь крону дерева ярко горел уличный фонарь.

Я тоже сидела и смотрела на неё.

Какая всё-таки красивая женщина. Жаль, что она не моя сестра.

Я встала, развернула плечи, разминая спину. Сказала:

— Ладно, тогда пойду, пожалуй.

Елена успела повернуться ко мне и начать что-то говорить, но я просто ушла в прыжок.

Дом на улице Моховой как обычно светил окнами сквозь кусты и берёзы. Только сейчас, в апреле, не шумели листья, а тени на асфальте были паутинно-кружевными от множества тонких веточек. Я постояла, глядя вверх. В бабушкиных окнах горел свет. Я достала из кармана плаща телефон, набрала бабушкин номер. Выслушала положенную порцию возмущения и обиды, и радости по поводу моего долгожданного звонка, и упрёков за молчание, и требований больше не пропадать так надолго. Потом развернулась и пошла прочь. В проходе между домами, в тени, куда не добивал ни один окрестный фонарь, я снова шагнула Туда.

2015

Тетрадь Норы Витальевны так и осталась у Олеськи. Но у меня осталась другая часть её записей, то, что я когда-то сочла незначительным и бесполезным. Разбираться в беспорядочных заметках и непонятных диаграммах я начала только несколько лет спустя, когда шлейф неопределённости, тянувшийся за мной, окончательно рассеялся.

Не то чтобы мне начали доверять, скорее, привыкли к тому, что я ничего не предпринимаю. Признали за мной некоторое право считаться безопасной. Перестали отслеживать каждый мой шаг… или начали делать это аккуратнее.