Чтение онлайн

Весьма сожалея, что ни дорога, ни дела мои здешние не позволяют мне сей осени быть в Кутаисе и иметь честь видеться с вашим величеством, отлагаю сие удовольствие до весны; между тем надеюсь, что ваше величество возымели попечение о помещении части полка, пришедшего уже к берегам Мингрелии и ожидающего как другую половину полка, так и артиллерию» [840] .

Не зная контекст этого послания, можно было бы подумать о противоречивости высказываний генерала: в походе против осетин грязь ему не мешала передвигаться, а для визита в Кутаис стала преградой. Но Цицианов знал, что писал. В первом случае Соломон должен был понять, что при необходимости русские солдаты проникнут в любую труднодоступную точку Кавказа; во втором — главнокомандующий, по сути, обещал ему явиться весной не с малым конвоем, а с внушительным отрядом, который станет большой помехой для политических интриг, направленных вразрез с российской политикой в данном регионе.

Литвинов рапортовал Цицианову 18 ноября 1804 года о том, что Соломон опасается ввода русского батальона в Кутаис до такой степени, что собирается со всем своим семейством удалиться из города. Глава Имеретии соглашался на размещение большого гарнизона только после того, как из России вернется его посольство. Такое условие очень настораживало, поскольку царь явно рассматривал своих «депутатов» как заложников, и их освобождение в связи с окончанием миссии развязывало ему руки [841] .

8 декабря того же года Цицианов получил от Литвинова известие о том, что Соломон отправил письмо турецкому султану через ахалцыхского пашу о принятии его под покровительство Порты. Через два дня на стол главнокомандующему легло донесение ахтиальского архиерея Иоакима, подтверждавшего факт тайных переговоров царя с турками, в том числе и о возможности отправки царевича Константина в Стамбул. Законный наследник имеретинского престола, находящийся в эмиграции, мог стать на многие годы болезненной занозой для русского владычества на Западном Кавказе. И вот письмо Цицианова царю Соломону от 17 декабря 1804 года:

«Почтеннейшее письмо вашего величества от декабря через дворянина Авалова я имел честь получить и радуюсь всемерно, что хотя доставление вам высочайшей милостью наполненной грамоты Его императорского величества всемилостивейшего нашего Государя ваше величество признаете следствием моего к вам доброжелательства, но верьте мне, что если бы вы более мне верили, а менее тем недоброжелательным князьям и лезгинцам, которые вас со мной и Россией ссорят, то нашли бы и увидели, что Российская империя приняла в подданство ваше величество не для своей пользы или выгод, но для собственной вашей и подвластных ваших.

Ваше величество называете мои письма гневными, тогда когда никто их иначе не назовет, как откровенными. Вы сами изволите упоминать в письме, что при свидании со мной требовали от меня отеческих наставлений, то как же при таком лестном для меня названии употреблять лесть подобно неблаговоспитанным изменникам своих изречений; я христианин не потому только, что при звоне или ударе колокола крещусь, а хочу быть христианином по духу и по плоти, хочу нести крест Спасителя нашего Иисуса Христа среди опасностей и козней дьявольских Лезгинских, Имеретинских и Грузинских; надеюсь при том на благость Божью, что в сих последних двух владениях найдутся люди, которые признают во мне христианскую добродетель и признают, что уста мои не ведают лжи. Вашему величеству угодно, чтоб не токмо батальон, но и рота в Кутаисе не стояли, о чем и писать ко мне изволите. Позвольте мне вас спросить, — когда я по долгу моему всеподданнейше донесу Его императорскому величеству о сем вашего величества желании, то сей милосердный и ангелоподобный великий Государь Император не ясно ли признает ваше недоверие к Его благонамеренному о вас попечению и к Его войску, не оскорбится ли сим вашим желанием, похожим на неблагодарность? Содрогаюсь, воображая себе, что при всем наиискреннейшем моем доброжелательстве к вашему величеству увижу навлечение гнева Его императорского величества за оное требование на вас, и для того, клянусь Богом, в Которого исповедую, что я воздержусь еще при сем донесть, и тем паче, что от царя подданного к Государю Императору условия, поставленные вашим величеством до возвращения депутатов совсем неприличны; смею приметить здесь и то, что Его императорское величество соизволит счесть следствием вашего недоброжелательства к Российской империи, увидя, что того, которого вы 6 лет в тюрьме содержали, якобы не в силах выслать из Имерети и представить начальству, когда сия мера избрана была по желанию вашему и к вящему спокойствию вашего величества, для отвращения развлечения власти. Итак, должен повторить, что высылкой царевича Константина в Тифлис ваше величество оказать изволите Государю Императору покорность и себе сделаете полезное, ибо рано или поздно сей гость, при жизни вашей в Имерети пребывающий не своим произволом, но научением неблагонамеренным, обратится вашему величеству на пагубу, вместо того, что он бы, удаленный от праздной жизни, приобрел бы добродетели, воспитанием поселяемые.

Позвольте мне с душевным оскорблением и стеснением сердца изъяснить вашему величеству, что я никогда и помыслить не мог бы, что ваше величество поколебались в своей ко мне доверенности тогда, когда я в заклинание Спасителя нашего с мощами на вас бывший крест при моем свидании поцеловал, и если б не дух сокрушенный и смиренный, христианам предписанный, не запрещал мне говорить о правилах моих до веры относящихся, то всеконечно убедил бы я ваше величество согласиться на то, что я обманывать не могу» [842] .

Поскольку слухи об успехах персов охотно принимались имеретинским царем, Цицианов считал важным создавать «информационный» противовес, извещая его о победах русского оружия. 7 августа 1805 года он писал Соломону: «Спешу известить ваше величество, что в начале июля месяца Баба-хан сердарь вступил было в Карабагское владение для разорения и, истоща все хитрости свои на уговаривание Ибрагим-хана преклониться на свою сторону, не успел, ибо гарнизон наш там уже стоял и 300 человек российских солдат удержали крепость невредимой, хотя 30 тысяч оную облегали. Другой же отряд в 400 человек, посланный для усиления гарнизона и за два перехода только дошедши, не достиг, будучи атакован 10 тысячами персиян, хотя и потерпел в убитых и раненых и потерею побитых лошадей, но не потерял пушек и со славою два раза пробился сквозь неприятеля с большим с их стороны уроном, взял штурмом Шах-Булахскую крепость, в которой между многими поколотыми штыками убиты два знатнейшие хана… После чего, отправив сей отряд в Елисаветпольскую крепость, сам с 1500 пошел против Баба-хана; но он, не допу-стя меня до себя еще за 15 агаджей, как заяц бежал со всеми войсками за Араке. Таковой-то страх поселили непобедимые российские войска в персиянах во время бывших прошлого лета с нами военных действий…» [843]

8 октября 1805 года князь отправил царю Соломону такое письмо: «Если бы на письме вашего величества, мною полученном, не видел я вашей подписи и вашей печати, то никогда бы не поверил, что оно от вас ко мне писано; но видя на нем вашу печать, может быть, приложенную без прочтения письма, к неизъяснимому моему удивлению нахожу его вашим, в коем Литвинова называете новым царем. Как могли ваше величество помыслить только, а не писать ко мне, что Литвинов ищет Имеретинского царства и что он лишил вас уже Лечгумских крепостей? Если ваше величество можете обратить несколько назад свою память, то вы увидите, что разрешение о Лечгуме по силе пунктов зависит единственно от Его императорского величества и право сие не только Литвинову, но и мне, ниже кому-либо из министров не предоставлено. Когда же по просьбе вашего величества и по моему представлению Его императорскому величеству всемилостивейше соизволил на то, чтоб депутаты от вашего величества предстали пред священное Его лицо для доказательства права вашего на Лечгум, а вы доселе того не исполняете, но ниже ответствуете на мое письмо, намерены ли вы их послать или нет, то не значит ли сие величайшее оскорбление Его величества и можно ли только подумать, что Имеретинский царь дерзнул, испросив Высочайшего соизволения, противиться потом священной воле Государя государей и так оскорблять сильнейшего и могущественнейшего монарха. Сие отдаю на собственный суд ваш и на суд первого вашего любимца князя Соломона Леонидзе, того, который, служа семи царям, всем им изменил; Леонидзе, который при малейшем своем интересе готов всяким жертвовать; Леонидзе, который и мне продавал ваше величество за 15 тысяч и который ввергает вас в ужасную пропасть бедствий. Так говорю я с вашим величеством по откровенности моей, никогда со мною не разлучной. Я знаю, что трусость ваша и злые советы подобных тому же изменнику Леонидзе заставили вас бежать из Кутаиса; знаю и то, что вы в мыслях своих, расстраиваемых советами ваших недоброжелателей, всегда держите, что вас схватят и увезут в Россию; но разве ваше величество забыли, что я в присутствии вашем перед лицом всемогущего Бога, мною исповедуемого и лучше, может быть, многих здешних, как истинный христианин клялся на животворящем кресте со святыми мощами, у вас на груди висящем, что сего не будет, и разве заклинаниям моим, когда я и слова данного в жизнь мою еще не нарушил, вы мне меньше верите, нежели словам изменника?

Оставляя сие, долгом считаю предварить ваше величество, что если и после сего вы тотчас не пошлете депутатов в Тифлис, которых я без замедления отправлю к Высочайшему Его императорского величества двору, то я не виноват буду, когда вы, предпочитая подстрекания злых людей моим истинно дружеским советам, навлечете на себя бедствие…» [844]

В Петербурге при разработке условий принятия в подданство Имеретии и Мингрелии сначала намеревались превратить их правителей в «наследственных начальствующих лиц», назначить солидное жалованье и одновременно лишить права пользоваться доходами от своих владений. Цицианов нашел такой вариант несвоевременным «по политическим соображениям». Сохранение за Соломоном II и Дадиани Мингрельским большинства их прав позволяло правительству России снять с себя ответственность за все неурядицы и не стать объектом народного недовольства. Кроме того, при таком варианте Западная Грузия не требовала дополнительных расходов казны на администрацию. Министр иностранных дел Кочубей даже прислал Цицианову секретный запрос — нельзя ли по этой схеме переиначить управление Грузией, назначив ее правителем «владельца, влияние которого не распространялось свыше того, которое предоставлено царю Имеретинскому и владетелю Мингрелии». Фактически Цицианову предлагалось выбрать одного из царевичей. По мнению Кочубея, это «поставило, быть может, на более верную ногу все новые владения, привязав к России грузин, и уничтожило бы беспокойство владельцев, уже подвластных России или могущих ей подчиниться, отняв повод к заключениям, что мы всё присвоить себе желаем» [845] . Письменной реакции Цицианова на это предложение не обнаружено. Не исключено, что главнокомандующий, подозревая, что в письме Кочубея отражается точка зрения самого императора, уклонился от прямого ответа. Но его отношение к царевичам отчетливо проглядывает во всеподданнейшем рапорте от июня 1804 года по поводу ареста царевича Иулона Ираклиевича: «Сие изловление я почитаю важнее взятия крепости, ибо доколе род сей аспидов пребудет в Грузии, дотоле Грузия не будет наслаждаться тишиной по глупому легковерию нации, а потому должен повторить, что и жен их вывезти из Грузии есть мера необходимая» [846] .

Позиция России в отношении Имеретии и Мингрелии во многом объяснялась недостатком военных сил в Закавказье, которых не хватало даже для защиты ранее сделанных «приращений». Цицианов был просто не в состоянии ни защищать владения Соломона и Дадиани от внешней угрозы, ни удерживать в повиновении их беспокойных подданных. Собственно говоря, Россия была крайне заинтересована не в территории этих двух государств как таковых, а в овладении портами на черноморском побережье и в возможности установления безопасной связи между ними и Тифлисом. На «обустройство» Имеретии Цицианов не имел никаких ресурсов. Доброжелательные и дальновидные современники это понимали. Ф.В. Ростопчин писал ему по этому поводу 12 июня 1804 года: «Теперь остается, покоряя сей край, устроить его частное благоденствие и таким образом, чтобы оное обратилось к общему благу России. Но весьма б я жалел, если бы сие трудное или, лучше сказать, невозможное дело поручено было тебе. На сие ни ума, ни сил человеческих недостанет и, оконча дело военное в царствование Александра Первого, на гражданское потребен век Петра Великого».

После трагической гибели Цицианова царь Соломон попытался использовать неприязнь Гудовича к предшественнику и в своих посланиях обвинял покойного главнокомандующего в коварстве, заявляя, будто бы тот, несмотря на свои уверения, отдал Лечгум мингрельскому князю [847] . Вероятно, новый главнокомандующий уже в самом начале своего правления успел проявить себя как противник прежнего. Иначе трудно трактовать смелость князя Соломона Леонидзе в письме Гудовичу от 8 сентября 1806 года, в котором он позволял употреблять, характеризуя действия Цицианова, слова «донос», «лживые клеветы», обвинять российского генерала в грубом обмане (тот якобы не заплатил ему обещанные 15 тысяч рублей «за труды»). Неудивительно, что грубые выпады в адрес Цицианова сопровождались столь же грубой лестью в адрес Гудовича. 15 сентября 1806 года последний отправил в Санкт-Петербург письмо царя Соломона, в котором покойный главнокомандующий представлен обманщиком, препятствовавшим установлению добрых отношений между Имеретией и Россией. Там же содержался прозрачный намек на то, что крепости Лечгума были отданы мингрелам не бесплатно [848] . Соломон писал: «Цициановым было подтверждено условие, чтобы часть войска стояла в моем царстве, где я захочу; но он нарушил сие условие, и вопреки нам поставил одну роту в Кутаисе: Я неотступно просил его вывести ее и уступить мне город и дворец мой, но после смерти Цицианова вместо вывода того войска вступили в Кутаис, сам генерал Рыкгоф со всем войском, вопреки мне, отнял у меня город и дворец и в самом дворце моем нижние воинские чины содержат блядей-служанок, которые отняты у моих же князей» [849] . В Петербурге смутились только известием о безобразиях в царском дворце, остальным же словам Соломона посоветовали не верить. Царь Имеретии предлагал даже фантастическую вещь — «заново» присоединить свое царство к России. Он, вероятно, рассчитывал добиться своего в процессе новых переговоров. 15 сентября 1806 года Соломон писал Гудовичу: «Мы, свободные ныне от обязательств, нам непосильных и им (Цициановым. — В. Л.)нарушенных, с великой охотой желаем, дабы вы вновь обрели сие царство и новым обязательством утвердили нас на веки… Для этого предаю себя с моим царством в руки ваши, как отца благопопечительного, дабы вы прославили ваше имя, доведя до сведения Высочайшего двора порознь все наши мысли…» [850] Справедливости ради, следует сказать, что Гудович сам вскоре понял, что правитель Имеретии — ненадежный партнер и что продолжение по отношению к нему политики предшественника — самый правильный путь [851] . В 1809 году было перехвачено письмо Соломона Гуссейн-хану Эриванскому о готовности совместного нападения с персами на Грузию. Царь обещал выставить тридцатитысячное войско и способствовать общему восстанию в Грузии против «проклятых русских». Русский главнокомандующий фигурировал в этом документе как «проклятый Гудович» [852] .