Чтение онлайн

— Bastante,[756] — сказала она. И добавила, что жизни без горестей не бывает.

— Pero usted ha visto algo malo, — сказал он. — ?Que es?[757]

Что бы она там ни увидела, плохое или хорошее, объяснила она, все равно это не изменить и не поправить, и в уготованный Господом час он все так или иначе узнает. Слегка откинув голову, она изучающе на него смотрела. Как будто ждала от него какого-то вопроса, который он обязательно задаст, если быстро найдется и успеет, но он никак не мог сообразить, что спрашивать, а время для вопроса быстро истекало.

— ?Que novedades tiene de mi hermano?[758] — сказал он.

— ?Cual hermano?[759]

Он улыбнулся. Сказал, что у него всего один брат.

Она раскрыла ему ладонь и подержала. При этом даже не смотрела на нее.

— Es mentira, — сказала она. — Tiene dos.[760]

Он покачал головой.

— Mentira tras mentira,[761] — сказала она. И склонилась ниже, изучая ладонь.

— ?Que ve?[762] — сказал он.

— Veo dos hermanos. Uno ha muerto.[763]

Он сказал, что у него была сестра, которая — да, действительно умерла, но женщина покачала головой.

— Hermano, — сказала она. — Uno que vive, uno que ha muerto.[764]

— ?Cual es cual?[765]

— ?No sabes?[766]

— No.

— Ni yo tampoco.[767]

Она выпустила его руку, встала и взяла ведерко. Снова посмотрела за поле на ребятишек и коня. Сказала, что ночью ему повезло, потому что из-за дождя кое-кто, видимо, остался дома, а мог бы выйти на промысел, но он должен остерегаться, потому что дождь может быть союзником, но может и предать. Еще сказала, что дождь — это была милость Божья, зло же избрало иной час, однако те, кого оно ищет, должны быть и сами не без некоторой черноты. Она сказала, что сердце выдает себя, так что злой глаз зачастую видит то, что скрыто от доброго.

— ?Ysus ojos?[768]

Тряхнув головой, она разбросала по плечам черные волосы. И сказала, что ничего она не видела. Что все это была только игра. Потом повернулась и пошла, поднимаясь через поле к дороге.

Он ехал на юг весь день, вечером проехал Касас-Грандес, а за городом свернул опять на юг по той же дороге, по которой впервые они ехали с братом три года назад, — мимо темнеющих в сумерках руин и мимо древних кортов для игры в мяч, где теперь охотятся ястребы. На следующий день впереди открылась асьенда Сан-Диего, и он остановил коня в той же старой тополиной роще у реки. Потом, тронув коня, двинулся через дощатый мост и вверх, к жилым постройкам.

Дом семьи Муньос стоял пустой. Он прошел по комнатам. Нигде никакой мебели. В нише, где прежде стояла Святая Дева, было пусто — лишь натеки свечного воска на пыльной штукатурке.

Постоял в дверном проеме, потом вышел, сел на коня и поехал к центральной усадьбе с воротами.

Старик, который плел во дворе корзины, сообщил ему, что Муньосы ушли. Билли спросил старика, не знает ли он, куда именно, но старик, похоже, не имел ясного представления о понятиях направления и цели. Он обвел широким жестом как бы весь мир. Пришлый сел на коня и оглядел огороженное пространство. Все тот же остов автомобиля. Ветшающие здания. Индюшка, сидящая на ничем не забранном окне. Старик снова склонился над своей корзиной, Билли с ним попрощался, повернул коня и, ведя вьючную лошадь за собой, поехал опять через высокие арочные ворота, мимо арендаторских хижин, под горку вниз, к реке, и снова через тот же мост.

Через два дня, проехав Лас-Барас, свернул к востоку в сторону Ла-Бокильи по той же дороге, где когда-то они с братом впервые наткнулись на отцовского коня, когда тот, выкупавшись в озере, выскочил на дорогу весь мокрый и в струях воды. Сейчас на нагорье дождя, видимо, давно не было, и дорога под копытами пылила. С севера задувал сухой ветер. На дальней равнине за озером из Бабикоры так яростно выдувало пыль, что казалось, будто поселок горит. Вечером с запада прилетел большой красный биплан «вако»,{100} заложил вираж и, снижаясь, канул где-то за деревьями.

Билли стал лагерем на равнине и развел небольшой костерок, который на ветру взревел, будто кузнечный горн, и мгновенно пожрал весь скудный запасец веточек и сучков. Пока горело, Билли смотрел в огонь. Полотнища пламени уносились в пустоту, рвались и исчезали, как вскрик во тьме. Днем позже проехал Бабикору и Санта-Ана-де-Бабикора и на развилке свернул к северу на Намикипу.

Этот городок был не более чем горняцким поселком, прилепившимся к утесу над рекой; Билли сразу туда не поехал, а, привязав лошадей в зарослях прибрежного ивняка пониже и восточнее поселка, здесь выкупался и выстирал одежду. Утром, когда он наконец направился в поселок, встретил едущий с другой стороны туда же свадебный кортеж. Роль кареты исполняла простая крестьянская телега, изукрашенная лентами. Невесту от солнца прикрывал навес из manta,[769] натянутой на шаткую раму из согнутых полукольцами ивовых веток. В телеге, которую тащил единственный низкорослый мул, седой и еле волочащий ноги, в одиночестве сидела невеста, держа в руках зонтик, раскрытый, несмотря на тень, создаваемую попоной. Рядом пешком шагали несколько мужчин в черных костюмах, а кое-кто в серых, которые, видимо, когда-то тоже были черными; проезжая, невеста обернулась и ожгла взглядом всадника на обочине — этакое белесое воплощение дурной приметы, — после чего перекрестилась, отвернулась и проехала мимо. Ему предстояло увидеть эту же повозку вторично, уже в поселке. Венчание им было назначено гораздо позже, после полудня, а столь рано они ехали единственно по той причине, что на дороге в этот час не так пыльно. Следуя за процессией, он въехал в городок, потянулись его узкие пыльные улочки. Народу — никого. Наклонившись с коня, постучал в первую попавшуюся дверь, посидел послушал. Никто не вышел. Вынул ногу в сапоге из стремени и как можно громче бахнул каблуком в дверь, оказавшуюся плохо запертой: от удара она распахнулась настежь, обнаружив за собою низкое темное пространство.

— Hola,[770] — крикнул он.

Никто не ответил. Глянул туда-сюда по улице. Нагнувшись, заглянул в дверной проем. У задней стены лачуги на тарелке теплилась свеча, а под ней на измостье, украшенном полевыми цветами с гор, лежал старик, одетый в похоронный костюм.

Билли спешился, бросил поводья и, ступив под низкую притолоку, снял шляпу. Руки старика были сложены на груди, а ноги босы и связаны вместе шпагатом за большие пальцы, чтобы не распадались в стороны. Билли негромко позвал, обращаясь в темноту жилища, но эта комната и была весь дом. У стены стояло четыре пустых стула. На всем лежал слой тончайшей пыли. Высоко в задней стене было проделано маленькое окошко, он подошел и выглянул в него. Оказалось, оно выходит в патио, внутренний дворик. Там стоял старый катафалк с задранными вверх оглоблями, которые смотрели слегка даже назад, опираясь о кузов катафалка. Под открытым навесом в дальней стороне огороженного пространства стоял простой деревянный гроб на козлах, собранных из сосновых жердей. Крышка гроба прислонена к стене навеса. И гроб, и его крышка снаружи были выкрашены черным, но внутри ящик светился свежеструганым деревом, не прикрытым ни тканью, ни иной обивкой.

Билли обернулся и посмотрел на старика на его одре. Старик был усат; и его усы, и волосы были серебристо-седыми. Широкие и натруженные ладони сложены на груди. Нечищеные ногти. Темная и пыльная кожа, босые ноги с узловатыми, раздавшимися вширь ступнями. Надетый на него костюм на взгляд был ему маловат, а по покрою был таким, каких давно не носят даже в этой стране, так что, скорее всего, он этот костюм хранил всю жизнь.

Билли поднял какой-то маленький желтенький цветочек, по форме похожий на маргаритку, — такие встречались ему на обочинах, — посмотрел на цветок и на старика. В комнате стоял запах воска, чуть-чуть отдававший тленом. А еще в запахе чувствовалось что-то вроде послевкусия, как от жженой смолы.

— ?Que novedades ahora viejo?[771] — сказал он.

Вставил цветок в петельку нагрудного кармана рубашки, вышел и затворил за собою дверь.

Никто в городе не знал, что сталось с их девушкой. Ее мать переехала. Сестра уже много лет как сбежала в Мехико, и кто теперь может сказать, что преподнесла там судьба девушке из провинции. Под вечер по улицам снова двинулась свадебная процессия; на сей раз на козлах крытой телеги жених с невестой сидели рядом. Они проехали медленно, в сопровождении барабана и корнета (помимо скрипа телеги) — невеста в белой фате, жених весь в черном. Улыбки на их лицах выглядели гримасами, в глазах стыл страх. С виду они были больше похожи на популярных в этой стране фольклорных персонажей, пляшущих в костюмах с нарисованными на них белыми скелетами, как бы их собственными. Под медлительное кряхтение несмазанных ступиц повозка словно плыла, пересекала вброд сны их paisanos,[772] мало-помалу переплывая слева направо не дающую отдыха ночь, хотя ради нее одной они только и трудятся, к рассвету забываясь полуобморочным сном, придушенные храпом и неотвязной смутной тревогой.

Вечером старика вынесли из мертвецкой и захоронили на кладбище среди покосившихся гниющих старых досок, которые в этих суровых горных краях сходят за надгробия. Права guero[773] находиться в рядах скорбящих никто не оспаривал, он всем молча кивал, а потом со всеми вместе переместился в низенькую лачужку, где был накрыт обильный стол с лучшим из того, что может предложить эта страна. Когда он стоял, прислонясь к стене, и ел тамалес, к нему подошла женщина и сказала, что ту девушку найти будет не так-то просто, потому что она известная bandida[774] и ее многие ищут. Говорят, в Ла-Бабикоре за ее голову даже объявлена денежная награда. Но многие верят в то, что та девушка одаривала бедных серебром и драгоценностями, а другие уверены, что она то ли ведьма, то ли иное исчадие Сатаны. Не исключено также, что ее и вовсе уже нет в живых, хотя, например, то, что ее будто бы убили в поселке имени Игнасио Сарагосы,{101} — это, конечно, явная неправда.