Чтение онлайн

Солдат. Да и вообще, кто такой солдат в современном российском обществе? Солдат - это тот, у кого нет денег для получения образования, нет денег для того, чтобы "отмазаться" от призыва, нет работы, но есть перспектива загреметь в места не столь отдаленные и вот чтобы туда не попасть, приходится идти защищать Родину. Конечно, есть и те, кто после завершения вуза добровольно идет в армию "чтобы стать настоящим мужиком", но таких меньшинство. А чтобы с высшим образованием еще и в Чечне служили? Я такого идиота знаю только одного, ну максимум двух. В общем, в Чечне со мной служили пацаны со средним и даже незаконченным средним образованием, в большинстве из деревень или маленьких провинциальных городков, и, в основном, воевать не желавшие. Но воевали они еще как! Простодушные и неказистые с виду, они горой стояли за свое Отечество, искренне верили, что идут на риск за правое дело, надеялись, что их простят, не ждали похвалы, ненавидели врага и презирали смерть. Верили в победу, верили в плечо друга, верили в жизнь. Были, конечно, и исключения: в семье не без урода. Вчерашние уголовники, надев камуфляж и взяв в руки автомат, не изменили свою крысиную натуру. Они мародерничали, не выполняли приказы, обижали слабых и "молодых". Но таких уродов, к счастью, было ничтожное меньшинство. На войне, когда цена человеческой жизни падает до минимума, появляется иллюзия вседозволенности, всесилия "человека с ружьем" по отношению к остальным, но это - палка о двух концах. Такие обычно сами не доживали до дембеля. И таких - никто не жалел. А лучшие воины, чем дольше находились на передовой, тем больше проникались идеями "войны до победного конца", и если бы не правительство со своими бесконечными перемириями и переговорами - войну эти пацаны выиграли бы давно и с гораздо меньшими потерями. Потому, что русский солдат воевать умеет! Видимо, в крови...

После трех месяцев боевых действий в Веденском ущелье и охраны тактической группировки в Ханкале, я, в группе сопровождения автоколонны войсковой маневренной группы, вернулся в Новороссийск. Последние сто дней до дембеля готовился к первенству ВДВ по рукопашному бою, после выступления на котором и был уволен в запас.

Это случилось в окрестностях Бамута.

Наша штурмовая группа, преодолев за тринадцать часов более тридцати километров пешком и в полной снаряге, остановилась у подошвы горы, в самом низу, у реки. Название реки, я, к сожалению, уже не помню. Название горы не помню тоже. Помню, что вода была очень мутной, даже неприятной какой-то, и река несла ее быстро, с остервенением ударяя о камни и переворачивая на скалистых угрюмых порогах. А гора, по словам офицеров, достигала семисот метровой высоты над уровнем моря. Рядом возвышалась вторая гора, практически полностью идентичная первой. Горы-близняшки были сплошь покрыты лесом, по нашему - зеленкой, что благоприятствовало скрытому передвижению боевиков и мешало передвижению нашему. Река разделяла Чечню и Ингушетию, то есть была вроде естественной границы. Мы, сорок десантников, расположились на территории Ингушетии, спиной к горе ингушской, лицом к горе чеченской. Отдохнули минут десять, оценили обстановку. Решили основаться наверху, на опушке, где небольшая поляна делила лес пополам.

Уставшие, голодные, в мокрых и вонючих от пота "камках", мы принялись за окопы. Три рядя окопов, вырытых в круговую по всему периметру вершины горы, устроили командиров и нам, в конце концов, разрешили поспать.

По любым законам природы мое, ломившее от усталости тело должно было погрузится в сон через секунду после команды "отбой!", но оно упорно отказывалось подчиняться приказам мозга и исступленно таращило глаза в черную кавказскую ночь. Нашелся еще один, мучающийся от бессонницы, боец. Он подполз поближе ко мне и, шепнув: "Это я, Малыш", лег рядом. Тишина, темнота, жуть. Лежим и, чтобы не боятся, начинаем разговаривать. Вспоминаем дом, родителей, друзей, делимся впечатлениями о службе. Вдруг, почти одновременно, мы вскрикнули и затихли. Показалось, что кто-то медленно движется по направлению к нашей траншее. Точно, это часовой, испугавшись одиночества, покинул свой пост и подполз к нам. Чуть не избили его с перепугу. Пофыркали, но договорились помочь ему охранять тревожный сон наших собратьев по оружию. Все равно ведь не спится. Легли лицом к лесу. Спать неохота, разговаривать тоже не тянет, и время идет медленно, издеваясь над нами своей тихоходностью.

Примерно через час, метрах в ста от нас, заметили какое-то движение. Я посмотрел в прибор ночного видения - между деревьев явно кто-то ходил. Посоветовавшись, Малыш и часовой поползли вперед, к деревьям. Я, в случае форс-мажорных обстоятельств, вызвался прикрыть их маневр огнем из автомата. Вижу - друзья уже в непосредственной близости от места происшествия. И тут мое сердце екнуло! Правее от них блеснул зеленый огонек прибора ночного видения! Там точно кто-то есть! И если он увидел свет моего "ночника", то понял, что засветился, обнаружил себя. Невидимый враг легко мог убить меня, ведь попасть ночью из стрелкового оружия в световое отражение прибора ночного видения опытному бойцу не составляет труда. До конца вычислить последствия я не успел. Видимо, мои соратники тоже заметили подозрительное мерцание и незамедлительно открыли огонь на поражение. Не выдержав напряжения, я, дернув затвор, нажал на спусковой курок. На шум проснулись с десяток солдат. Они сразу стали стрелять из подствольников и швырять в сторону возможного нахождения противника гранаты. А заодно, чуть нас не угробили. Через несколько минут, не встретив сопротивления, мы прекратили огонь. Как только расцвело, нас троих, как виновников происшествия, отправили в разведку. Посмотреть на последствия ночного обстрела. Трупов, или хотя бы следов крови мы не обнаружили. Зато нашли две гранаты Ф-1, осколки которой разлетаются до двухсот метров от очага взрыва. Гранаты лежали у ближайшего до наших окопов дерева. В ста метрах от места, в котором ночью мы мечтали о скорейшем возвращении домой. К нашему ужасу, мечта могла осуществиться слишком быстро...

Буквально в километре за нашими окопами находился ингушский аул, жители которого отнеслись к нашему появлению с опаской. Короче, мы их не трогали, но чувствовали их негативное влияние. Это негативное влияние подкреплялось еще и активной стрельбой снайпера. Подлец засел между аулом и горой и, с поразительным постоянством, час за часом, обстреливал наши позиции. Как не гостеприимно! Мы здесь всего лишь второй день, да еще и после активной ночи, а нас опять пытаются убить! Однако сначала мы на него особого внимания не обращали, ведь стрелял он неудачно. Но когда наш уважаемый командир, прошедший без единого ранения Афган, получил от этого снайпера "подарок", в виде пули в предплечье, он распорядился "изловить гада".

Гада нам изловить не удалось. Зато нашли его укрытие и небольшую заначку боеприпасов. Ждали его там около суток, не дождались, пошли искать дальше. А дальше - больше. Нашли землянку, видимо использываемую боевиками как пункт передачи информации. Такой вывод мы сделали, когда пошли по следам связного, которого могли взять, но вспугнули в самый последний момент. Связной залегал в укрытии у дороги, связывающей две республики, и наблюдал за передвижением нашей бронетехники. Количество машин и людей, направление и время выдвижения колонн он тщательно исследовал и заносил в специальную тетрадь. Потом эту информацию анализировал и отсылал дальше по цепочке. Тетрадь мы обнаружили и забрали с собой, а землянку уничтожили. В итоге добились поставленной задачи - снайпер больше не показывался.

Через день появилась новая проблема. Иссякли запасы питьевой воды. Жарища страшная, столбик термометра поднимается до отметки + 30' по Цельсию в тени, а у нас нет воды! Буквально под рукой бурлит река, а мы умираем от жажды! Целых два дня командир не разрешал спуститься к речке, боялся, что на наши разрозненные группы нападут боевики и испортят все планы командования. Боялся не за планы, волновался, что убьют нас. Дело дошло до крайности. Мы открывали тушенку и выпивали жир, а мясо выбрасывали. Просто выкидывали 700 граммов мяса! На жаре кушать не хочется, аппетита нет абсолютно никакого, а оставлять мясо "на потом" нельзя. Портится оно мгновенно и через каких-то полчаса становится совершенно не съедобным. Наконец, когда обстановка стала критической, командир все же пошел на риск. Он определил отделение из семи бойцов, которым отдал приказ "спуститься к реке и во всех подручных средствах принести воды". Я попал в число счастливчиков, которым предстояло выполнить этот приказ, а значит, напиться вдоволь. Обезвоженный организм не терпел никаких нагрузок, поэтому к реке мы подбежали заметно вымотавшимися и, просто без сил, рухнули у самого берега. Вид грязной, перемешанной с песком воды, нисколько нас не отпугнул. Напротив, мы с огромной скоростью черпали походными котелками эту мутную, темно-красную смесь и пили, пили, пили. Не обращая внимания на привкус песка во рту, в горле, и как мне потом показалось, в животе, я сразу выпил шесть котелков и, радостный, развалился на прибрежных камнях. Однако время поджимало. Понежившись в таком санатории лишь пару минут, мы рванули назад. И надо же! Нашли огромную лужу с дождевой водой! И пусть вода в луже стала зеленоватой и как бы заплесневелой, мы, с новыми силами, атаковали ее. Я, не отрываясь, хлебал, наверное, минут пять. Хлюпал огромными глотками, пока не наполнил свое пузо до рта.

Достигнув оборонительных рубежей нашей группировки, мы с удивлением обнаружили, что по дороге выдули почти половину набранной в речке воды. Ребятам на позициях досталось буквально "по капле".

На следующий день проблема воды вновь стала актуальной. Снова отпускать нас к реке командир не рискнул, но, нарушая наш инкогнито, вызвал вертушку. Ми-8 прилетел быстро. При разгрузке вертолета один из бойцов подорвался на мине. (Откуда она там взялась?) Ему передробило кости обеих ног и они, как у игрушки из ваты, сгрудились в непонятную кучу. Мы столпились вокруг него и пытались хоть чем-то помочь: разговаривали с ним, подносили медикаменты, вытирали кровь, плакали. Мы боролись за его жизнь до последнего, но тщетно. Парень умер. Несчастного подняли на борт и, под траурный свист винтов, повезли в последний путь...

С самого начала войны Бамут использовался как большой опорный пункт для бандформирований, или "незаконных вооруженных формирований" - НВФ, в количестве до тысячи человек. Кроме обычного стрелкового оружия в своем арсенале они имели минометы, зенитки и несколько бэтэров. Все необходимые условия для превращения села в крепость у боевиков имелись, ведь в советские времена здесь стоял зенитный ракетный полк со всеми необходимыми причиндалами. Да и за время войны подвалы и первые этажи многих зданий были превращены в долговременные огневые точки. Географическая специфика местности так же способствовала боевикам при отражении первых двух штурмов, как известно, для нас закончившихся неудачно. Ходили слухи, что все подходы к Бамуту заминированы, а в первых рядах боевиков стоит известный своей жестокостью спецназ "Асса", состоявший из прожженных головорезов чеченцев, афганских моджахедов и грузинских наемников. Новый штурм села был запланирован на 19 мая. По замыслу командующего штурмом генерала В. Шаманова, наша группа должна была блокировать путь возможного отступления боевиков на территорию Ингушетии. Разумеется, мы, простые исполнители приказов, всех тонкостей этих тактических игр не знали. А вот боевики были осведомлены намного лучше нас и предприняли попытку психологической атаки, попытавшись очистить пути своего возможного отхода.

Получили приказ "занять боевые позиции". Лежим. Боимся. Нервничаем. Напряжение колоссальное. Тишина. И вдруг, откуда не возьмись, прямо на наши позиции, из зеленки, со стороны Чечни выезжает огромный американский джип. Красавец джип. Останавливается. Видим - в джипе трое. Дверь открывается, вываливается мужчина. Метра два ростом, здоровый бородатый "дух". Одет, как на парад. В берцах, в новом, иностранного производства камуфляже, в разгрузке. На шее сверкает цепочка. На голове повязка с надписью на арабском языке. На пальце правой руки большой перстень из драгоценного металла. Наличие перстня говорило о том, что перед нами не простой "борец за независимость Ичкерии", а полевой командир. По его комплекции не трудно было догадаться, что это за командир. Широкая улыбка демонстрировала два ряда ровных, блестящих зубов, половина которых - тоже из драгметалла.

Мужчина, подойдя к нам вплотную, остановился. Пальцы рук не спеша перебирают мусульманские четки, губы шепчут неизвестную нам молитву, глаза сверкают от ярости. Черт побери, наверное, и сотни лет назад его предки, атакуя казаков генерала Ермолова, выглядели так же устрашающе. И так же размеренно перебирали эти четки. Я, забыв обо всем на свете, как завороженный, пялился на четки. Лишь через несколько секунд заметил какого-либо оружия на боевике нет. А он спокойно стоит и не боится нас! Нас, вооруженных до зубов десантников! Десантников, которых боятся все "чехи"! Смотрю на него из-под съехавшей на лоб каски, и ничего не понимаю. Громко дышу. Не поворачивая головы, пробегаю глазами по сослуживцам - все просто обалдели от такой наглости, лежат, не шевелятся. "Дух" освоился, окинул нас уничтожающим взглядом, сделал для себя какие-то выводы, и сказал: "Эй, салаги, вы что тут делаете? Воевать хотите? Со мной воевать хотите? С нами воевать хотите? Смотрите, что я вам говорить буду! Сюда слушайте! Эта война не для вас! Это не ваша война! Это наша война! Вы, дети, лучше убирайтесь отсюда, пока живые. Домой, к мамке, валите, на хрен! Мы здесь завтра пойдем, всех, на хрен, вас замочим! Вы нам не нужны, салаги. Идите домой! У вас, свиньи, еще один день, один шанс есть! Пусть остаются офицеры и контрактники, если им деньги нужны, будут им деньги, пусть сдохнут здесь, неверные! А вы, салажата, валите домой! Если не уйдете, сами знаете, что будет. Не первый день эта война воюете! Убьем, кого не убьем, плен брать будем, в рабство отдадим, замучаем. Казнить будем, как скотину зарежем! Лучше, бегите, бегите, пока я вам разрешаю!"