Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17
Шрифт:
А с утра я ударно поработал – и вот оно, четвёртое послание. Пальцы до сих пор болят, столько пришлось колотить по клавишам, а махнёшь рукой – дотягивается уксусный запашок фиксажа.
Выйдя из автобуса на Трудовой, я неторопливо прогулялся мимо скучных пятиэтажек новой планировки – с лоджиями – и свернул к улице Орджоникидзе, застроенной домами из силикатного кирпича, на две семьи каждый.
Я не зря забрёл именно в этот тихий район на окраине – тут легко оторваться от преследования. В узких путаных переулочках даже ясным днём блуждаешь, словно в лабиринте, а если двинуть садами-огородами, сигая через заборы, то обдуришь хоть роту оперативников. Если повезёт, конечно.
Но главный путь отхода пролегал параллельно улице, незаметный за ухоженными или запущенными двориками, – там вспахивал землю глубокий овраг, балка с обрывистыми склонами, заросшими колючим кустарником и хилыми деревцами. Балка тянулась поперёк всего Ольвиополя [92] , устьем выходя к реке в районе железнодорожного моста. Множество тропок вилось по круче, спускаясь к сырому дну, где журчал невидимый ручей и густела сонная чернота.
Но это там, а здесь в диалектическом единстве с тёмным провалом ярко горели фонари вдоль по улице да уютно светились окна. Повсюду наигрывала музыка, гуляли парочки и весёлые компании, не разбирая, где тротуар, а где проезжая часть. Люди продолжали отмечать выходной, и многие устремлялись туда же, куда и я – к магазину-«стекляшке». Он сиял и блистал впереди, маня любителей дешёвой выпивки.
92
Ольвиополь – историческая часть Первомайска, расположенная на восточном берегу Южного Буга.
«Не теряйте время даром – заправляйтесь «Солнцедаром!» [93]
Торговля шла бойко, и гогочущая толпа на крыльце «стекляшки» немного уняла мои тревоги – чем больше народу, тем проще стать невидимкой.
Я нащупал в кармане нашлёпку из пластмассы розоватого тона. Она легко наделась на нос, сжав его, как мягкая прищепка, – и мой орган обоняния обзавёлся хищной горбинкой. Вдобавок я нацепил круглые, как у Гарри Поттера, очки – ещё один театральный реквизит. Спрятался!
93
Креплёное вино, ёмкое (0,8 л) и дешёвое (1 руб. 25 коп.). Его называли по-разному, но обязательно ёрничая: «фауст-патрон», «клопомор», «огнетушитель», «шмурдяк» и т. п. «Солнцедар» выпускался на основе винного материала, доставляемого в СССР танкерами из Алжира. Получалась весьма убойная смесь, валившая с ног как неопытных студенток, так и бывалых алкашей. Для полноты картины следует добавить, что в описываемое время продавались и другие суррогаты. Например, «Вермут розовый» (1 руб. 08 коп. за 0,5 л), получивший прозвище «Вермуть» или «Сквермут», или настойка «Стрелецкая горькая» (2 руб. 50 коп. за 0,5 л). Народ метко переименовал её в «Стервецкую», а состояние похмелья после распития оной – «Утром стрелецкой казни».
Прикрыв голову капюшоном, незаметно натянул хирургические перчатки, шаря взглядом вокруг – по домам, с веранд которых доносились громкие разговоры, перебиваемые взрывами хохота; по «гонцам Золотые Пятки», осаждающим торговую точку.
Я сбавил шаг, прикидывая, где чекисты могли устроить стационарный пункт наблюдения. Лучше всего для этого подходил дощатый киоск для приёма стеклопосуды. Посадят туда сотрудника с длиннофокусным фотоаппаратом – и почтовый ящик под контролем, щёлкай хоть до посинения…
С крыльца «стекляшки» спустился неприметный мужичок в сером плащике, без шляпы, но с папкой под мышкой. Этакий начальственный чин в самом низу карьерной лестницы. «Он был титулярный советник…»
Заботливо придерживая вздувшуюся папочку, мужичок пошагал прочь, а я, независимо миновав очередь жаждущих, прицельно двинулся к заветному почтовому ящику.
Вдруг меня будто подморозило. Я углядел новенькие «Жигули», не замеченные мною ранее, – их скрывали кусты акации. Машина мурчала на холостых оборотах, щуря жёлтые подфарники. Не знаю, может, автовладелец и не прятался вовсе, просто так поставил «Жигуль», что его с дороги не видно, но я мигом взмок, а чувство опасности буквально кричало: «Засада! Назад!» А куда?!
Я сморщился, словно вместо компоту хлебнул горькой микстуры. Лёгкая паранойя? Хорошо бы… А если нет?
Негнущимися ногами приблизился к проклятому синему ящику, отворачиваясь от склада стеклопосуды. Лязгнувшую шторку вверх – и письмо скользнуло в узкую щёлку.
И тут мне реально поплохело.
Я едва успел обойти пункт приёма стеклотары, как увидел того самого «титулярного советника» в плащике, семенившего навстречу. Мужичок то и дело подворачивал рукав, озабоченно взглядывая на часы. При этом он морщил лоб и смешно жевал нижнюю губу.
Этот деятель совершенно не подходил «стекляшке», он был тут чужим. А больше всего мне не нравилась его пухлая папка – как раз под «Цинию» или новенькую «Золу» [94] . Из-за небрежно расстёгнутой молнии стеклянно блеснуло. Донышко бутылки? Или объектив?!
Я мгновенно отвернулся, наклоняя голову, и шмыгнул в тень проулка, стартуя на сверхскорости.
Тугой воздух ударил в лицо, из-под подошв сыпанули камешки. Что творилось позади, я не знал, но тут забор справа лизнули лучи фар, качнулись, упираясь мне в спину – и высветили загородку впереди. Тупик!
94
Эти фотоаппараты для конспиративной съёмки имели торцевые объективы, поэтому удобно размещались в папке, портфеле или дамской сумочке.
Я ломанулся сквозь сгустившийся воздух, телом продавливая эти чёртовы плотные слои, и перемахнул дощатые ворота, полагая, что уж за ними точно ни посадок никаких, ни курятников.
Приземлившись во дворе, поросшем мягкой травкой, снова взял разбег, слегка осаживая себя, чтобы не порвать мышцы. Окна дома бросали на клумбы, на грядки, на парники вытянутые полосы жёлтого сияния, перекрещённого рамами, словно подсвечивая мне путь отступления.
Я дунул напрямки, по огороду, мельком замечая перепуганного барбоса, забивавшегося в будку. Ноги взрывали рыхлую землю, сзади доплывал собачий вой.
Толчок – и я вспорхнул над тыном из горбыля, ныряя в темноту, как в пропасть. На моё счастье, вдоль забора вилась тропинка, обрывавшаяся крутым скатом в балку. Ну хоть не мимо…
Я бросился по дорожке – не бежал даже, а мчался огромными скачками. Воздух хлестал лицо наотмашь. Справа промахнула чёрная пустота переулка, и тропа вильнула влево, разматываясь по склону балки натоптанным зигзагом. Сбавив скорость, я кинулся вниз, едва касаясь земли, кланяясь нависавшим веткам или притормаживая, чтобы не сорваться.
Пахнуло влагой – под ноги легла стёжка, набитая вдоль ручья. По левую руку стеной тьмы вставал противоположный склон балки. Внезапно его край осветился мелькающими огнями – проходил поезд. Словно в подтверждение моей догадки, хрупкую тишину вечера изломил басистый гудок тепловоза.
Железная дорога пересекала овраг по высокой щебнистой насыпи, пропуская ручей через бетонный водосброс. Плескаться я не стал – взобрался наверх по гулкому железному трапу с истёртыми ступеньками, чуть позванивавшими под ногами.
Состав тяжко грохотал, с низким дробным гулом одолевая мост, а я неторопливо двинул за ним, дыша ртом и унимая тарахтевшее сердце. Вот это попадос…
Терпеть не могу всякие дурацкие словечки, но к создавшейся ситуации оно подходило как нельзя лучше.
Попадос! Капец! Провал!
«Заткнись! – посоветовал я себе мысленно. – Какой провал? Ты о чём вообще, зайчик-побегайчик? Реакция твоя тянет на пять с плюсом – прикрылся как надо. Видеть тебя они не могли, их глаза просто не успели сформировать на сетчатке образ твоей перепуганной физиономии!»