Чтение онлайн

– А она что, болела? – округлила Инна синие глаза-озерки.

– Ноги ее не слушались. Еле ходила, да и то на костылях.

– Да-а?! А сейчас?

– А сейчас с палочкой шкандыбает. Первый раз за год сама в магазин выбралась! И отец у Юрки пить бросил, на работу вроде устроился.

– Вот так… – расстроенно вздохнула девушка. – Кто-то учится, а кто-то мучится… А я-то думаю, и чего Юрик так сияет? Притворяется, что ли? А он по-настоящему… – Минор незаметно обратился мажором, и Хорошистка прыснула в ладонь: – Я столько мам сразу в жизни не видела! Ну, на вокзале, провожали когда. А твоя – красавица просто!

– Вся в меня! – довольно расплылся я.

Мы поднялись по ступеням и прошли гулким залом ожидания.

– Внимание! – опал раскатом дикторский голос. – Объявляется посадка на скорый поезд «Маяк» Одесса – Ленинград.

– Наш! Наш! – заволновался десятый «А».

На путях толклись составы. Вывозной тепловоз мерно гудел, вытаскивая из отстойника на посадку вереницу чистеньких вагонов. Подвывая моторами, катилась электричка на Котовск. Зеленый ВЛ-60 грелся в тупичке, уставясь в стенку буферными фонарями.

Больше всего народу толпилось у первого пути, где скучились ларьки с газводой, мороженым, пивом, пирожками и коржиками. Самые сноровистые заняли лавки, а которым не хватило мест, восседали на чемоданах. Но все одинаково вздрагивали, стоило звучно зашелестеть перекидному табло.

– Сейчас поедем! Сейчас поедем! – заплясала Маша от полноты чувств.

Настя подошла и робко приткнулась сбоку. Я обнял ее за плечи, и она тут же прижалась, выказывая сестринскую любовь да искреннее раскаяние.

– Продолжается посадка на скорый поезд «Маяк» Одесса – Ленинград…

Тот же день, позже

Первомайск, улица Тракторная

Томаш Платек сбегал в продуктовый за хлебом и молоком – нравилось ему местное лакомство. Отрезаешь ломоть хлеба, желательно «белого», за двадцать две копейки, легонько смачиваешь молоком и присыпаешь сахаром. Чашку цельного пастеризованного в одну руку, самодельную пироженку – в другую, и лопай на здоровье.

Перехватив авоську у калитки – молоко в трехлитровой банке плюхнуло под капроновую крышку, – нумерарий незаметно проверился. Никого и ничего.

Улица тихая, почти безлюдная, да и благообразную хозяйку, что сдала им флигелек, не каждый день увидишь – старушонка подрабатывала сторожихой на промтоварной базе, бдела сутки через трое.

Томаш поплутал по дорожке, затейливо обложенной кирпичами, выходя к летней кухне в глубине сада. Аглауко встретил его протяжным стоном, и у Платека снова испортилось настроение.

Насупившись, он отнес продукты на свою половину. Занял стул и сложил руки на коленях. Подстрелили Мути две недели назад, и вылечить напарника было нетрудно – два сеанса по часу, и Аглауко запрыгает, как козел. Но Томаш не торопился…

Пулю он удалил, и боль снимал, и не позволял ране воспалиться… Всё! И больше ничего!

Нумерарий страдальчески сморщился. Он сам себя загнал в этическую ловушку, выхода из которой нет. Только вот его мучения никаким анальгином не унять. Вытянув левую руку, «солдат Господа» расставил пальцы, мрачно глядя на кольцо – сам Отец выдал его молодому Томашу в знак принятия обета верности.

Тяжело встав, Платек прошаркал на половину Мути. Тот уминал старый диван с резными полочками на спинке. Ворочался, скручивая простынь в жгут, или валялся, натягивая одеяло до плохо выбритого подбородка – здешними лезвиями Neva можно только строгать.

– Скажи, Мазуччо, только честно, – выдавил Аглауко, зыркая черными угольями глаз, – ты что, не хочешь меня лечить?

– Хочу, – буркнул Платек, отводя взгляд.

– Так какого дьявола… – Мути замер. – Сто-оп. Я по-онял… Ты против того, чтобы ликвидировать Миху!

– Да! – рявкнул Томаш, краснея. – Во мне все восстает против убийства!

– Но и нарушить приказ отца Альваро ты не смеешь… – задумчиво выговорил итальянец, не обращая внимания на вспышку напарника. – Вот и тянешь.

Поляк сник, опуская могучие плечи. Мути разгадал его уловку. Ну, да, да! Он нарочно медлил – в наивной, детской надежде на чудо. Вдруг что-нибудь случится, и ему не придется нарушать заповедь Господню!

– В шестьсот семнадцатом постулате «Пути» [167] , – назидательно возгласил Мути, – писано: «Повинуйтесь, как повинуется инструмент в руках артиста, не останавливающийся, чтобы размышлять!»

– Миху заказал Кароль Войтыла, польский кардинал, – агрессивно парировал Томаш. – Он хочет хитростью и подлостью занять Святой Престол!

– А когда было иначе? – насмешливо пропел Мути.

– Должно быть иначе, – твердо сказал Платек. – Неужели тебе не жалко этого Миху? Он ведь еще мальчик!

– Я его потом пожалею, – скривил губы Аглауко, – когда убью. Короче! Либо ты меня лечишь, либо я ухожу! Еще неделя, и рана затянется сама. А я и без тебя обойдусь. Михино лицо всего раз мелькнуло, но я его срисовал. И голос помню. Найду!

Кряхтя, он сел и спустил здоровую ногу на пол.

– Лежи! – враждебно буркнул Томаш, пихая напарника в грудь. Тот повалился на подушку, перекашивая рот в долгом стоне. Платек возложил руки на раненый бок – пуля, выпущенная из «макарова», прошила итальянцу косую мышцу, не затронув внутренности. Болезненно, но не смертельно. – Теперь ногу!

Мути послушно, помогая себе рукой, вытянул бледную волосатую конечность – бурые разводы пятнали бинты, окрутившие бедро. Поляк прошелся ладонями, почти касаясь марли.

– Всё. – Платек разогнул натруженную спину. – А теперь слушай.

Он вразвалочку подошел к маленькому окошку, раздвигая кружевные занавески, чтобы оглядеть подходы – и собраться с мыслями.

– В нашем распоряжении почти две недели, – резковато, с напором заговорил он, просчитав ходы и взвесив риски. – Миха занимается в каком-то молодежном центре… там что-то с наукой связано, с техникой… Ну, не важно. Сейчас Михи в городе нет, я его не чувствую. Наверное, уехал куда-то на каникулы. Но шестнадцатого и семнадцатого он будет в Одессе по делам того самого центра, и не где-нибудь, а на окраине, в промзоне. Смекаешь? Один в чужом городе, далеко от дома, от школы…