Чтение онлайн

Повечерие — после вечерни, последняя вечерняя служба, около 18–20 часов.

Перевод в современные меры сделан довольно произвольно, поскольку значение мер варьировалось в зависимости от того или иного района.

Лье — примерно 4 километра.

Туаз — от 4,5 метров до 7 метров.

Локоть — 1,2 метра в Париже и 0,7 метра в Аррасе.

Фут — примерно соответствует 34–35 сантиметрам.

Эти меры, изначально установленные для определения веса золота и серебра, а следовательно, и веса монет, также варьировались в зависимости от времени, районов и даже от взвешиваемых продуктов. Так, мясной фунт не был равен аптекарскому фунту. Фунт варьировался от 306 до 734 грамм. Мы взяли за основу вес марки Труа (тройской марки), которая ходила в Париже и в центральных районах королевства.

Фунт, то есть две марки — 489,5 г.

Марка — 244,75 г.

Унция — 30,60 г.

Гросс — 3,82 г.

Стерлинг — 1,53 г.

Полденье — 0,764 г.

Денье — 1,27 г.

Гран — 0,053 г.

Пинта — чуть меньше литра.

Горшок — две пинты, чуть меньше двух литров.

Сетье — восемь пинт.

Речь идет о настоящей головоломке, поскольку при каждом царствовании вводилась новая денежная единица. Впрочем, порой в том или ином районе ходили собственные деньги. В зависимости от эпохи деньги оценивались — или не оценивались — в соответствии со своим реальным весом в золотом или серебряном эквиваленте, а также ревальвировались или девальвировались.

Ливр — расчетная единица. Один ливр соответствовал 29 су или 240 серебряных денье, а также 2 золотым королевским пти (королевские деньги при Филиппе IV Красивом).

Турский денье (денье Тура) — постепенно вытеснил парижский денье. Двенадцать турских денье равнялись одному су.

Эпоха средневековой Франции времен правления Филиппа IV Красивого воскрешена на страницах этой книги во всем своем ужасе и красоте. Это время куртуазных вельмож и грозных костров инквизиции, борьбы власти церковной и светской, крестовых походов, и папских тиар…

Но одного имени автора на обложке достаточно, чтобы понять, что перед нами не просто исторический роман. Андреа Жапп трудно найти равных в жанре детектива, ее имя на обложке обещает невероятные хитросплетения сюжета, помещенные в исторический антураж Средневековья, подернутого дымкой притч и легенд. И нужно быть Шерлоком Холмсом или Эркюлем Пуаро, чтобы предугадать развязку. Сегодня Андреа Жапп – одна из самых продаваемых европейских авторов, а ведь она скрывала свой талант рассказчика много лет. Токсиколог по образованию, она на протяжении восемнадцати лет была руководителем научно-исследовательской лаборатории и к литературе имела отношение лишь как читатель вплоть до начала 90-х, когда, едва увидев свет, ее дебютный роман в 1991 году принес ей литературную премию Международного фестиваля детективов во французском городе Коньяк (Prix Cognac).

Книга «Ледяная кровь. Полное затмение» – творение уже зрелого мастера: она разбита на два романа лишь затем, чтобы читатель мог перевести дух… Нет, не переживая вместе с главной героиней Аньес де Суарси, а выживая вместе с этим лучиком света в «темном времени», когда жизнь людей регламентировалась папскими предписаниями и несогласных сжигали заживо. Аньес чудом избегает подобной участи. Инквизитор, который вел грешницу к раскаянию в делах своих, странным образом погибает» сохранив Аньес жизнь и оставив глубокие шрамы от пыток. С Аньес снимают обвинения в колдовстве, но сказать, что опасность миновала, значило бы погрешить против истины.

А тем временем из тайного хранилища в аббатстве Клэре пропадают манускрипты по некромантии и астрологии. Их обнародование привело бы на костер все аббатство, поэтому аббатиса Элевсия де Бофор приказывает закрыть ворота и никого не впускать и не выпускать. Похититель оказывается еще и душегубом: пока его ищут, происходит целая серия убийств монахинь, апогеем же бесчинства становится отравление самой аббатисы. В предсмертном письме своему племяннику госпитальеру Франческо де Леоне она рассказывает о том, что Аньес де Суарси – его кузина, а значит, в древнем пророчестве из секретной библиотеки аббатства речь идет именно о ней. Но ни аббатиса, ни Франческо не учли еще одну фигуру, а точнее изящную фигурку, которой на самом деле суждено увековечить другую кровь… Удастся ли героям избежать ловушек могущественного фанатика Церкви камерленго Бенедетти и отомстить за павших друзей? Ответ ищите в книге, где ненависть и любовь, кровь и слезы радости сменяют друг друга с безумной скоростью!

Тонкие губы камерленго Гонория Бенедетти побелели от ярости. У него возникло неприятное чувство, как будто его плоть постепенно сжимается, а кожа на скулах прилипла к черепу. Он поднес руку к лицу, понюхал ее, проверяя, действительно ли от него исходит запах гниения, или это только тревожная иллюзия. Но уловил он лишь легкие флюиды розовой воды, которой обычно умывался по утрам.

Они, его враги, одержали победу. Они вновь одержали победу. У камерленго закружилась голова, и он закрыл глаза. Как это могло произойти? Бенедетти не побоялся задать себе ужасный вопрос: не ошибся ли он с самого начала? Хранит ли Бог его врагов, чтобы показать, до какой степени камерленго упорствует в своей ошибке в течение многих лет? Или же он должен винить только себя за то, что набрал бездарных головорезов? Твердое убеждение, что человеческое существо не в силах самостоятельно управлять своими действиями и зло непременно восторжествует в нем, если не принуждать его к добру, – поскольку творить зло проще и, главное, легче, – взяло верх над душевными метаниями камерленго. Какую глупость он сделал, завербовав того, кого он называл призраком! Что касается сеньора инквизитора, этого Никола Флорена, убитого в Алансоне, о чем камерленго только что сообщили, Од де Нейра была тысячу раз права. Каким безумием было доверить выполнение этой затеи злобе, желанию, вкусу крови!

Вопреки всем ожиданиям, Аньес де Суарси вырвалась из когтей инквизиции*. [306]

Бенедетти воткнул лезвие стилета, которым вскрывал корреспонденцию, в ценное дерево своего великолепного стола. Горячо. Он будет горячо молиться, чтобы душа Флорена была навсегда проклята. Впрочем, душа инквизитора не нуждалась в помощи камерленго, чтобы обречь себя на бесконечные муки проклятых.

Камерленго резко дернул за позументный шнурок, соединявший его с крохотным кабинетом секретаря. В проеме высокой двери тут же появился человек.