Чтение онлайн

– Берут в плен. Отрезают конечности и перетягивают жгутами, чтобы не умерли от потери крови. И в таком виде оставляют, наши подбирают обрубки. Те хотят умереть, их лечат.

На таможне увидели мой пустой саквояж:

– Что везешь?

– Ничего.

– Ничего??

Не поверили. Заставили раздеться до трусов. Все везут по два-три чемодана.

– Вставай. А то проспишь царство небесное...
– Это уже над Кабулом.

Идем на посадку.

...Гул орудий. Патрули с автоматами и в бронежилетах требуют пропуска.

Я не хотела больше писать о войне. Но вот я на настоящей войне.

Что-то есть безнравственное в разглядывании чужого мужества и риска. Вчера шли на завтрак в столовую, поздоровались с часовым. Через полчаса его убил случайно залетевший в гарнизон осколок мины. Целый день пыталась вспомнить лицо этого мальчика...

Журналистов здесь называют сказочниками. Писателей тоже. В нашей писательской группе одни мужчины. Рвутся на дальние заставы, хотят пойти в бой. Спрашиваю у одного:

– Зачем?

– Мне это интересно. Скажу, на Саланге был... Постреляю...

Не могу отделаться от чувства, что война - порождение мужской природы, во многом для меня непостижимое.

Из рассказов:

– Я выстрелил в упор и увидел, как разлетается человеческий череп. Подумал: "Первый". После боя - раненые и убитые. Все молчат... Мне снятся здесь трамваи. Как я на трамвае еду домой... Любимое воспоминание: мама печет пироги... В доме пахнет сладким тестом...

– Дружишь с хорошим парнем... А потом видишь, как его кишки гирляндой на камнях висят... Начинаешь мстить.

– Ждем караван. Ждем два-три дня. Лежим в горячем песке, ходим под себя. К концу третьего дня сатанеешь. И с такой ненавистью выпускаешь первую очередь... После стрельбы, когда все кончилось, обнаружили: караван шел с бананами и джемом... На всю жизнь сладкого наелись...

Написать (рассказать) о самом себе всю правду есть, по замечанию Пушкина, Невозможность физическая.

...На танке красной краской: "Отомстим за Малкина".

Посреди улицы стояла на коленах молодая афганка перед убитым ребенком и кричала. Так кричат, наверное, только раненые звери.

Проезжали мимо убитых кишлаков, похожих на перепаханное поле. Мертвая глина недавнего человеческого жилища была страшнее темноты, из которой могли выстрелить.

В госпитале видела, как русская девушка положила плюшевого мишку на кровать афганского мальчика. Он взял игрушку зубами и так играл, улыбаясь, обеих рук у него не было. "Твои русские стреляли, - перевели мне слова его матери.
– А у тебя есть дети? Кто? Мальчик или девочка?" Я так и не поняла, чего больше в ее словах - ужаса или прощения?

Рассказывают о жестокости, с которой моджахеды расправляются с нашими пленными. Похоже на средневековье. Здесь и в самом деле другое время, календари показывают четырнадцатый век.

У Лермонтова, в "Герое нашего времени", Максимыч, оценивая действия горца, который зарезал отца Бэлы, говорит: "Конечно, по-ихнему он был совершенно прав", - хотя с точки зрения русского - поступок зверский. Писатель уловил эту удивительную черту русского народа - умение стать на позицию другого народа, увидеть вези и "по-ихнему".

А сейчас...

Из рассказов:

– Взяли в плен "духов"... Допытываемся: "Где военные склады?" Молчат. Подняли двоих на вертолетах: "Где? Покажи..." Молчат. Сбросили одного на скалы.

– Убили друга. Они будут смеяться? Радоваться? А его нет... Где больше людей, туда стреляю. В афганскую свадьбу стрелял... Шли молодые: жених и невеста... Мне никого не жалко... Друга нет.

У Достоевского Иван Карамазов замечает: "Зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток".

Да, я подозреваю: мы не хотим об этом слышать, мы не хотим об этом знать. Но на любой войне, кто бы ее и во имя чего ни вел - Юлий Цезарь или Иосиф Сталин, - люди убивают друг друга. Это убийство, но об этом у нас не принято задумываться, даже почему-то в школах мы говорим не о патриотическом, а о военно-патриотическом воспитании. Хотя почему я удивляюсь: "почему-то", все понятно - военный социализм, военная страна, военное мышление. Но мы же хотим стать другими людьми?..

Нельзя так испытывать человека. Человек не выдержит таких испытаний. В медицине это называется "острым опытом". Опытом на живом.

Кто-то сегодня процитировал Л. Толстого о том, что "человек текучий".

Вечером включили магнитофон, слушали "афганские" песни. Детские, еще не оформившиеся голоса хрипели под Высоцкого: "Солнце упало в кишлак, как огромная бомба", "Мне не надо славы. Нам бы жить - и вся награда", "Зачем мы убиваем? Зачем нас убивают?", "Что ж ты меня так предала, милая Россия?", "Вот уже и лица стал я забывать", "Афганистан, ты больше, чем наш долг. Ты наше мирозданье", "Как большие птицы, скачут одноногие у моря", "Мертвый, он уже ничей. Нет уже ненависти на его лице".

Ночью мне снился сон: наши солдаты уезжают в Союз, я - среди провожающих. Подхожу к одному мальчишке, он без языка, немой. После плена. Из-под солдатского кителя торчит госпитальная пижама. Я что-то у него спрашиваю, а он только свое имя пишет: "Ванечка. Ванечка". Так ясно различаю его имя - Ванечка... Лицом похож на паренька, с которым днем беседовала, он все повторял: "Меня мама дома ждет".

...В последний раз проезжаем по замершим улочкам Кабула, мимо знакомых плакатов в центре города: "Светлое будущее - коммунизм", "Кабул - город мира", "Народ и партия едины". Наши плакаты, отпечатанные в наших типографиях. Наш Ленин стоит здесь с поднятой рукой...

В аэропорту встречаем знакомых кинооператоров. Они снимали загрузку "черного тюльпана". Не поднимая глаз, рассказывают, что мертвых одевают в старую военную форму, еще с галифе, иногда кладут не одевая, бывает, что и этой формы не хватает. Старые доски, ржавые гвозди... "В холодильник привезли новых убитых. Как будто несвежим кабаном пахнет".

Кто мне поверит, если я об этом напишу?

15 мая 1989 года

Опять мой путь - от человека к человеку, от документа к образу. Каждая исповедь как портрет в живописи: никто не говорит - документ, говорят образ. Говорят о фантастике реальности. .Создавать мир не по законам бытового правдоподобия, а "по образу и духу своему". Мой предмет исследования все тот же - история чувств, а не история самой войны. О чем люди думали? Чего хотели? Чему радовались? Чего боялись? Что запомнили?