Чтение онлайн

Де Труа удвоил осторожность.

Монах выбился из сил, его метания выглядели неосмысленными. Он будто попал в невидимый лабиринт, упираясь в тупики и натыкаясь на стены.

Де Труа, устроившись на вершине господствующей скалы, ощущал размеры отчаяния, испытываемого монахом, и вроде даже ему сочувствовал. Перепрыгивая с очередного камня на ствол поваленного дерева, брат Гийом поскользнулся и подвернул ногу. Де Труа бы приблизился и помог… Но раздумал, еще не время.

Брат Гийом выполз из-за валуна и стал обрезать сухие сучья и ветки лежавшей сосны. Видимо, для ночного костра. Между тем после коротких сумерек навалилась тьма ночи. Огонь запылал. Де Труа тянуло к костру, и он стал очень медленно, от укрытия к укрытию, беззвучно туда пробираться.

Пламя гипнотизировало. А брат Гийом находился вне освещенного круга.

Где же он?!

Де Труа был шагах в десяти от огня, когда раздался спокойный голос:

— Подходите, брат Реми. Подходите, садитесь.

Брат Гийом полулежал под навесом сосновых веток.

Де Труа уселся на ствол по другую сторону костра.

— Ну, что же, — сказал монах, — спрашивайте. Стоило тащиться за мною в такую даль, если вам не о чем говорить со мной.

— Просто не знаю, с чего начать. Например, скажите, что вы здесь потеряли? Что вас сюда приманивает?

Монах устроился в отдалении от огня, его лица видно не было. Он ответил:

— Об этом еще скажу. Если сумеете понять.

Де Труа не обиделся.

— Ну, хорошо. Тогда — для начала… Не вы ли сорвали засаду в госпитале на Саладина?

— Разумеется, я. И это было не трудно.

— Даже не покидая замок Агумон?

— В этом не было нужды. Вообще, брат Реми, миром правят несуетные. Не покидающие своих домов. Сидящие в цитадели.

Де Труа подбросил в огонь пару сучьев.

— А Гизо?

— Что — Гизо?

— Вы ему приказали в Яффе меня убить?

— Да. Этот юноша проходил то же поприще, что и вы. Ваши дороги пересеклись. Вы оказались проворнее. Или умнее. Да, я велел ему вас отравить. Дорог наверх меньше, чем идущих туда. Приходится выбирать. Мальчишку Гизо мне несколько жаль. Он подавал большие надежды. Вы слишком рано ему попались. Скажу больше: если была бы возможность, я выбрал бы его.

— А госпожа Жильсон?

— Ну, это… — брат Гийом помедлил. — Опытная стерва. Таких хватает. К тому же всерьез полюбила бандита Рено.

— Понятно. Теперь вот что. Я долго думал, но до сих пор не знаю, с какой стати Рим поддерживает тамплиеров? Похоже, папа боится ордена…

Брат Гийом перебросил из темноты к ногам де Труа круглый черный футляр длиною в две пяди.

— Что это? — поинтересовался брат Реми.

— Греки называют это «циста». В таких футлярах они хранили разные ценности, выходя в море. Морская вода за тысячу лет не разъест эту цисту.

— И что же внутри?

— Евангелие Христа.

— ?

— Да, — просто сказал брат Гийом, — записи, сделанные рукой Иисуса Христа.

— Я не силен в богословии, брат Гийом…

— Я знаю. Поверьте на слово: открыть людям этот документ нельзя. Его появление на свет сокрушит римскую церковь и грозит неисчислимыми бедами. Понтифики в Риме, знакомясь с рукописью, неизменно решали, что лучше подтвердить привилегии ордена тамплиеров, чем рисковать благополучием христианского мира.

Де Труа осторожно тронул футляр.

— Но это… это не подделка? Это и в самом деле то, о чем вы говорите?

— Заключенная в цисте рукопись признана без огласки на самом высоком уровне произведением, если так можно сказать, самого Иисуса. Этого достаточно. Последним, кто согласился признать ее подлинность, был папа Луций.

— И что же вы собираетесь делать с этим… документом?

— Я? Ничего. Я отдал его вам. Мне он уже не понадобится. Мне вообще мало что теперь нужно. Не волнуйтесь, брат Реми, вам не придется меня убивать. Все будет проще.

Де Труа пожал плечами.

— Сказать по правде, я не уверен, что гнался за вами, чтобы убить.

— Это я понимаю, — сказал брат Гийом, — вы хотели меня осилить. Убийство есть проявление слабости. Собственно говоря, победу вы одержали еще на башне Агумона. К сожалению или на счастье, я понял это слишком поздно.

— На башне? — в задумчивости спросил де Труа. — Когда мы уже спускались…

— Вот именно. Там вы сформулировали идею, к которой я лишь приблизился. И брат Аммиан, и брат Кьеза — глубокие, незаурядные люди — даже не поняли, о чем речь. Я должен был догадаться, что остаюсь с вами один на один.

— Брат Аммиан, брат Кьеза… Сколь велик ваш тайный синклит? И каким образом вам, безоружным монахам, удается противостоять в ордене Великому магистру со всеми рыцарями?

— В данный момент это не важно и, значит, не интересно. Синклит изменчив по составу. Главное, что глаза его и уши повсюду в цивилизованном мире. Агенты синклита — купцы, дворяне, корабелы, ученые, астрономы и прочие — могут не знать, кому служат. Число братьев на самом верху, таких как Аммиан и Кьеза, тоже непостоянно. Кто-то думающий, что он — у источника истины и власти, на деле давно уже на задворках. Я — лучший тому пример, ибо давно уже вышвырнут за границы ордена. Я стал ничтожнее раба на конюшне провинциальной капеллы… Я считал идею сдачи Иерусалима Саладину грандиозной, но дело-то в том, что уже созрела идея самоистребления плоти ордена. Став бесплотным, орден станет бессмертным. Он сможет являться в мир под разными личинами. Разлитую в пространстве чистую мысль нельзя ни скомпрометировать, ни уничтожить. Создастся центр постоянного притяжения для всех тайных замыслов рода людского.

Брат Гийом тяжело вздохнул и с трудом переменил положение.

— Но я все же почуял исходящую от вас опасность и решился вас уничтожить. Если это получится, думал, значит, вы рано явились, если же наоборот… Я промахнулся, затеяв сложную операцию и, напоследок, желая еще использовать вас.

Несколько падучих звезд прочертили небо.

— А от Великого магистра мы были защищены страхом папы перед нами. Нас терпели. К тому же мы были полезны ордену.

Де Труа подбросил в костер новую порцию топлива.

— Все же могу я узнать, куда вы бежали из-под Хиттина?

— Я отвечу, только… Трудно найти слова. Их слишком много. Но попытаюсь. Даже я, даже я! — голос брата Гийома болезненно возвысился. — До последнего времени полагал гениальной идею сдать Иерусалим неверным во имя обновления ордена.

Но я ошибся. Может, через сто лет орден в полном составе уйдет в небытие, то есть в вечность. И забавно, что все жаждущие тамплиерского золота, ничего не найдут в тайниках опустевших замков.

— Почему же?

— Я обманул вас тогда в соломоновой пещере. Орден рыцарей Храма Соломонова — это не шайка разбойников, не насос для извлечения золота из всего мира. Такая организация рухнула бы во втором поколении — начался бы дележ награбленного. Мы богатеем не ради богатства. И никогда оно не лежало у нас мертвым грузом. Золото стало кровью общего тела. Но кровь, как сказал Гиппократ, всего лишь — жидкое вещество, а в каждом теле есть нечто сверхматериальное. Есть душа! Представьте душу ордена храмовников. Молва приписала нам — ростовщичество, содержание разбойничьих шаек и пиратских судов, многие убийства, организацию приютов для растлеваемых детей и кучу интриг при всех дворах Европы и Азии… Все это, во-первых, верно, а во-вторых, лишь способ существования тела, пестующего бессмертный дух. Бессмертный! Вы поняли?