Чтение онлайн

В то время как Цезарь, вовлеченный в приключение, всего размаха которого он сначала, возможно, не подозревал, покоряя один за другим галльские города Безансон, Бибракту, Аварик и, наконец, Алезию [77] , где впоследствии, осенью 52 года, капитулирует Верцингеторикс, что Помпей втайне стремился захватить лидерство. Красс, третий триумвир, в 53 году до н. э. был убит на поле битвы при Каррах [78] в военной экспедиции против парфян. Между Помпеем и Цезарем соперничество возрастало с каждым днем. Дело доходило до того, что Помпей казался аристократам (без сомнения, это было, в сущности, иллюзией) лучшим гарантом республиканской законности по сравнению с Цезарем, удачливым завоевателем, сила которого заключалась лишь в оружии.

Конфликт обостряется в начале 49 года до н. э., когда сенат решает лишить Цезаря его полномочий в Галлии. Цезарь, отказавшись повиноваться, преодолевает Рубикон (маленькая река, которая отмечала границу его провинции между Равенной и Римини) и направляется на юг. Преследуя Помпея, который бежит и скрывается в Греции в сопровождении большинства сенаторов, Цезарь занимает Рим, требует от народа назначения себя диктатором, затем получает консульство (в законных формах) и начинает завоевание империи. В нескольких молниеносных военных походах он покорил Испанию, разгромил Помпея и сенаторскую армию при Фарсале [79] . Побежденный, Помпей бежал в Египет, где по приказанию царского евнуха было организовано его убийство. После того как Цезарь усмирил Восток, его снова можно видеть в Риме, затем в Африке и вновь в Испании, где он уничтожил последние республиканские армии, которые затем были им реформированы. Наконец-то римскому народу был обеспечен мир, и Цезарь счел своим долгом реорганизовать государство, пребывавшее в состоянии полного политического разложения. Можно догадываться, что у него имелся замысел, что он обдумывал фундаментальные проблемы: он понял, что старинные формы политической жизни стали недееспособными, что поражение режима связано не с не людьми, а с административным управлением, которое в своем длительном развитии так и не сумело приспособиться к потребностям имперской политики. Трудности, которые государство испытывало во времена Гракхов и которые были отчасти разрешены после Союзнической войны, снова проявились, но теперь уже в масштабах империи, то есть в мировых масштабах. Размах деятельности Цезаря соответствовал проблемам. Цезарь, вопреки традициям, призывает в сенат выходцев из провинций, предоставляет широкие права римского гражданства целым народам, например цизальпинским галльским племенам, основывает колонии за пределами Италии, принимая туда часть плебса, образовывает центры романизации, восстанавливает муниципальную автономию в провинциальных городах, ограничивает частные ассоциации (коллегии), провоцировавшие беспорядки в Риме, и защищает провинциалов от злоупотреблений наместников, в особенности публиканов. Итак, он пытается повсюду утвердить порядок и правосудие. Но воплощение обширных замыслов основывалось на единоличной власти. Цезаря вдохновлял пример великого Александра, он мечтал о том, чтобы завершить завоевание Востока и покорить парфян, чтобы стереть позор поражения при Каррах и, может быть, даже превзойти славу македонца. Но римские патриции сохраняли ненависть к царям [80] , и 15 марта 44 года до н. э. Цезарь погиб от руки заговорщиков.

Убийство Цезаря было совершено партией того аристократического меньшинства, которое было убеждено в том, что именно в личности тирана была заключена причина, которая мешала возвращению к прежнему политическому положению дел. Они не осознавали глубины кризиса, они приписывали чрезмерному честолюбию Цезаря то, что в действительности представляло собой необходимое политическое урегулирование, обусловленное факторами, которые никто не мог контролировать. Таким образом, мартовские иды [81] особенно ничего не изменили в ходе истории; они лишь продлили анархию и гражданские войны почти на пятнадцать лет.

Ближайший помощник Цезаря Антоний, который был тогда консулом, старался спасти то, что могло быть сущностью предпринятого; без особого труда он получил утверждение актов Цезаря, то есть их ратификацию сенатом. Таким образом, в мартовские иды диктатура выжила. Однако компромисса между аристократами и сторонниками Цезаря, которые имели полную поддержку народа, армии и бывших солдат, демобилизованных Цезарем, достигнуть не удалось, так как появился новый честолюбец, внесший сумятицу. В предшествующем году Цезарь усыновил своего племянника Гая Октавия, который, после того как был усыновлен, принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан [82] . Наследник, по закону убитого диктатора, Октавиан (именно так традиционно его называют французские историки) возвратился из Аполлонии, где он руководил приготовлениями к военной экспедиции на Восток, задуманной его дядей. Ему было всего девятнадцать лет, но, внимая голосу своего честолюбия, он смело стал соперничать с Антонием. Искусно изображая союзника сенаторов (в особенности Цицерона, которого он бессовестно обманывал), ему удалось надавить на Антония. Оба с помощью Лепида, бывшего начальника конницы Цезаря, вынудили мартовских заговорщиков отправиться на Восток. И вновь началась такая же гражданская война, как в 49 году до н. э. И опять сторонники республики были побеждены — на сей раз при Филиппах — в октябре 42 года до н. э.

Казалось, история повторяется, Октавиан, Антоний и Лепид для борьбы со сторонниками республики также образовали триумвират, но на этот раз он не был основан на частных интересах, как союз Цезаря, Помпея и Красса. Договор был заключен открыто; триумвиры получили официальное поручение формировать новую административную систему, и с этой целью им были предоставлены все полномочия.

После победы при Филиппах триумвиры разделили мир. Антоний получил Восток, где надеялся успешно завершить честолюбивые проекты Цезаря; у Лепида была Африка, Октавиану достался остальной Запад. В то время как Лепид отошел от активной деятельности, Октавиан на Западе готовился к тому, чтобы устранить Антония. Антоний страстно мечтал о царской власти в восточном стиле, полностью предался этой мечте, но допустил тяжелые ошибки, из-за которых постепенно оттолкнул от себя всех своих римских сторонников. Октавиан, на которого поначалу смотрели с подозрением, оказался достаточно ловким для того, чтобы объединить вокруг себя римский народ и представить свое соперничество с Антонием как борьбу Рима против чудовищного, тиранического Востока, враждебного «имени римлян». Решающий момент наступил при Акции 2 сентября 31 г. до н. э.: Антоний и его супруга (и союзница) Клеопатра, последняя из Птолемеев [83] , потерпели поражение на море и на суше. Октавиан стал единственным властелином мира.

Как только Октавиан удостоверился в окончательном завоевании Востока, он возвратился в Рим. Он преодолел препятствия на пути к власти, но каким образом он намеревался использовать эту столь дорого приобретенную власть? Более благоразумный, чем Цезарь, наученный уроком мартовских ид, он умел выжидать. В конце концов, ему было еще только 32 года. Притворяясь, что у него нет иного желания, как снова стать простым гражданином, лишь только он восстановит порядок в государстве, он объединил вокруг себя обломки сенаторской партии и, определяя свое собственное положение, принял титул Августа, а не титул царя, который кое-кто из его неловких сторонников (или изменников) ему открыто предлагал. Эпитет Август был старинным ритуальным словом, которое выражало понятие «счастливый», и сулил успех лично Октавиану. Слово, близкое к религиозному термину augur [84] означало, что для носителя имени любое дело было счастливым начинанием, освященным божественной силой. Август ничего не решал заранее относительно формы самого режима, но ему принадлежит заслуга того, что он выделил в идее царя именно то, о чем римляне сожалели всегда, и то, что республиканские магистратуры пытались сохранять, — незаменимое и почти магическое свойство царственной персоны. Заседание сената 16 января 27 года до н. э., когда Октавиан впервые был назван Августом, можно считать вторым рождением Рима: именно тогда был заключен новый договор между городом и его богами, договор, воплощенный в священной личности императора.

Власть Августа продолжалось 47 лет, и в течение полувека конституционная проблема им не была поставлена, но на практике решалась ежедневно. Император не навязывал политического строя, Рим сам каждый раз находил необходимые решения. Мудрый Август не прерывал (как это сделал Цезарь) диалога с римским народом, необычайно деликатного диалога, в котором его собеседниками в зависимости от ситуации были все сословия города, иногда провинциалы, иногда аристократы, иногда италийская буржуазия, иногда солдаты, даже рабы и вольноотпущенники. Талант Августа состоял в умении слышать голоса огромного римского сообщества, стараясь не приглушить ни одного. Чтобы прославить императорский римский мир, он призвал мыслителей и поэтов, которые сумели выразить то, к чему Рим исторически давно уже был готов, верил в собственное возрождение, и теперь, когда они продемонстрировали Риму его новое лицо, оно казалось ему именно таким, о каком он всегда мог только мечтать.

Честолюбие Августа, без сомнения, спасло римскую цивилизацию и одновременно способствовало ее расцвету, достижению материальных и духовных вершин и достаточно крепкого фундамента для того, чтобы надолго оставить след в истории человечества. Историческое равновесие, которое противопоставляло завоеванным провинциям единственный город — Рим, сменилось новым порядком, при котором роль народов, подданных Рима, возрастала день ото дня. Сенат больше не был единственным властелином; наряду с принцепсом [85] , он был только советом, где собираются главные должностные лица империи. Скрытые интриги между партиями уже больше не были единственной пружиной политической деятельности; администраторы больше не оказывались во власти честолюбивого соперничества; они действительно были служащими сильного правительства, перед которым обязаны были отчитываться. Командующие армиями больше не вели, как это происходило в прошлом, войн в собственных интересах; теперь они только помощники принцепса, единственного императора, единственного хранителя предзнаменований.

В преображенной империи, в которой полномочия определялись от лица Августа, быстро восстановился мир. Границы были укреплены, провинции умиротворены (это иногда потребовало длительных усилий, как в Испании и альпийских долинах), и к концу правления Августа, после нескольких неудачных попыток подчинить Германию, казалось, что Рим достиг максимально возможного территориального расширения.

Слабость системы между тем была обратной стороной личных успехов Августа: согласно праву, республика продолжала существовать вместе со своими учреждениями; на самом же деле все зависело от императора. Поэтому при каждом новом правлении все нужно было начинать сначала. Август ясно осознавал проблему, он неоднократно предпринимал попытки решить вопрос о своем преемнике, однако он правил столь долго, что люди, которых он предполагал назначить преемником, умирали до того, как перед ними открывалась возможность наследования власти. В результате в 14 году н. э., после его смерти, участь выпала на долю его пасынка Тиберия. Этот выбор, обусловленный обстоятельствами, не был удачным. Тиберий был, как говорят, в глубине души республиканцем и только с отвращением принял возможность властвовать над сенатом, к которому вначале он испытывал только симпатию. Но вскоре, разочаровавшись, он уединился на Капри, отошел от дел, передав власть префекту преторианцев Сеяну. Когда тирания Сеяна, а главным образом интриги, сделали фаворита неприемлемым, Тиберий, не колеблясь, принес его в жертву, и конец его правления был ужасен.

Попытки Тиберия восстановить власть сената оказались тщетными. По мере того как шла смена наследования правлений вплоть до смерти Нерона (68), последнего из потомков Августа по нисходящей линии, обнаруживается, до какой же степени упадок римской аристократии оказался непоправимым. Императоры все больше соблазнялись восточными формами правления; несмотря на несколько коротких периодов, когда казалось, что они возвращаются к традиционной концепции управления, они управляли с помощью правительства, составленного из своего окружения, своих вольноотпущенников, «своих» чиновников, которых они вербовали среди всадников. Сенаторам оставалась только видимость свободы. Управление провинциями было более эффективным, и там, если не принимать во внимание нескольких восстаний в малороманизованных областях, таких как Британия [86] , царили мир и процветание. Вокруг Средиземного моря, по которому передвигались бесчисленные торговые флоты, становится интенсивнее, чем когда бы то ни было, и духовный обмен, а восточные провинции понемногу снова завоевывают свой престиж, который некогда они утратили в неудачных войнах. Этот реванш Востока очень хорошо чувствовался во всех регионах. Императоры сами способствуют этому. Калигула почитает египетские божества и в личной жизни придерживается обычаев Лагидов [87] . Нерона также притягивал Египет, а армянский царь просвещал его по поводу его маздеизма [88] , и император готов был провозгласить себя Царем-Солнцем. Но в то же время простонародье ревностно воспринимает экзотические формы мистицизма. Аристократы, более сдержанные в вопросах религии, находились под влиянием греческих философов, многие упражнялись в декламации на греческом языке, соперничая с профессиональными риторами.

Революция 68 года н. э., покончившая с династией Августа, была следствием многих причин. Поспешный переход власти от одного к другому, а затем и к третьему императору, которые становятся во главе империи до появления Веспасиана, хорошо это показал: наследие прошлого, республиканская и сенаторская тенденция лежали в основе движения, которое впоследствии привело к власти Гальбу. В то же время Отон, первый муж Поппеи [89] и один из приближенных Нерона во времена их общей молодости, объединил вокруг себя надежды эллинизированного плебса, восхищавшегося Нероном и длительное время его поддерживавшего. Третий из конкурентов, Вителлий, командующий рейнскими армиями, выступает против Отона: именно тогда впервые солдаты с границ империи намереваются выдвинуть своего императора. А в ответ на эту претензию сотоварищей с Рейна солдаты на Востоке, в Сирии, и на Дунае собрались вокруг другого генерала — Веспасиана, в тот момент усмирявшего Иудею. В итоге именно Веспасиан стал законодателем.