Чтение онлайн

Но едва только Сталин поставил перед ними такую задачу, как его самого убили (отравили). И ведь имена убийц теперь можно называть вполне уверенно: это Н.С. Хрущев и С.Д. Игнатьев. Значит, они до чрезвычайности всполошились, узнав о таком поручении Сталина. Следовательно, именно они и были подлинными организаторами этого подлого дела. Ведь именно Хрущев курировал органы госбезопасности в то время.

Так вот и спрашивается, почему министр ГБ С.Д. Игнатьев и особенно его партийный куратор Н.С. Хрущев столь неукоснительно выполняли упомянутое выше постановление сессии Совета НАТО и так носом рыли землю, дабы разжечь пламя антисемитизма в стране, что даже не побоялись подставить самого Сталина, а затем не побоялись убить и его, едва только он организовал тщательную проверку этого дела силами трех независимых экспертов?! Ведь ни к какому иному выводу, кроме как к конкретно существовавшему закулисному сговору Хрущева и К° с влиятельными силами Запада эти факты не приведут! Более того. Подлинным агентом империализма были именно Хрущев и К°, а не облыжно обвиненный в этом, да и то спустя полгода после подлого убийства Л.П. Берия. Видите, какая она, подлинная правда о якобы планировавшейся депортации еврейского населения. Только вот где тут ярая юдофобия и антисемитизм Сталина?!

Кто персонально стряпал эти глупые мифы - сказать не представляется возможным. Впрочем, кто изобрел и когда изобрел - не в этом дело. Суть в ином, а именно имели ли место презрение и ненависть Сталина к интеллигенции вообще и, к творческой, в частности, оказывал или не оказывал он помощь интеллигенции и т.д. При ответе на эти вопросы есть два пути. Либо замучить читателя цитированием всевозможных партийно-правительственных доку

ментов, свидетельствующих об особо нежном, уважительном отношении и постоянной заботе Сталина (и его соратников) к интеллигенции, в том числе и творческой. Либо привести мнение такого представителя творческой интеллигенции, который на себе, но от имени всей советской творческой интеллигенции сталинского периода испытал подлинное отношение Сталина к интеллигенции и который одновременно являлся бы непререкаемым авторитетом для многих поколений отечественной интеллигенции, да и не только для нее. Откровенно говоря, лично мне по душе второй путь. Он не только более объективный и не скучный, но и более привычный для многих читателей. Ведь в обычной своей жизни мы же очень часто прибегаем к ссылкам на авторитетное мнение того или иного знатока того или иного вопроса. И всем становится все ясно. К тому же и гениальный русский поэт А.С.Пушкин, помнится, говаривал, что «устные свидетельства об исторических личностях точнее говорят о времени, нежели труды самых добросовестных историков».

Так что не без удовольствия предоставляю слово выдающемуся советскому писателю Константину Михайловичу Симонову. Причем не без умысла следующего содержания. За свою творческую жизнь К.М. Симонов прошел как минимум три этапа в отношении к Сталину. От характерного для 1930-х гг. обожания через разочарование под влиянием XX съезда КПСС до преисполненного мудростью прожитых лет объективного взгляда на минувшее и людей минувшего, в том числе и на Сталина. Именно поэтому предлагаю отрывки из завершающей его жизненный и творческий путь книги «Глазами человека моего поколения» (М., 1989, с. 124-136, 159-160,161-168).

Тринадцатого мая (1947 г.
– А. М.) Фадеев, Горбатов и я были вызваны к шести часам вечера в Кремль к Сталину. Без пяти шесть мы собрались у него в приемной в очень теплый майский день, от накаленного солнцем окна в приемной было даже жарко. Посредине приемной стоял большой стол с разложенной на нем иностранной прессой - еженедельниками и газетами. Я так волновался, что пил воду.

В три или четыре минуты седьмого в приемную вошел Поскребышев и пригласил нас. Мы прошли еще через одну комнату и вошли в третью. Это был большой кабинет, отделанный светлым деревом, с двумя дверями - той, в которую мы вошли, и второй дверью в самой глубине кабинета слева. Справа, тоже в глубине, вдали от двери стоял письменный стол, а слева вдоль стены еще один стол - довольно длинный, человек на двадцать - для заседаний.

Во главе этого стола, на дальнем конце его, сидел Сталин, рядом с ним Молотов, рядом с Молотовым Жданов. Они поднялись нам навстречу. Лицо у Сталина было серьезное, без улыбки. Он деловито протянул каждому из нас руку и пошел обратно к столу. Молотов приветливо поздоровался, поздравил нас с Фадеевым с приездом, очевидно из Англии, откуда мы не так давно вернулись, пробыв там около месяца в составе нашей парламентской делегации. После этого мы все трое - Фадеев, Горбатов и я - сели рядом по одну сторону стола, Молотов и Жданов сели напротив нас, но не напротив, а чуть поодаль, ближе к сидевшему во главе стола Сталину. Все это, конечно, не столь существенно, но мне хочется запомнить эту встречу во всех подробностях.

Перед Ждановым лежала докладная красная папка, а перед Сталиным тонкая папка, которую он сразу

открыл. В ней лежали наши письма по писательским делам. Он вслух прочел заголовок: "В Совет Министров СССР" - и добавил что-то, что я не расслышал, что-то вроде того, что вот получили от вас письмо, давайте поговорим.

Разговор начался с вопроса о гонораре.

–  Вот вы ставите вопрос о пересмотре гонораров, - сказал Сталин.
– Его уже рассматривали.

–  Да, но решили неправильно, - сказал Фадеев и стал объяснять, что в сложившихся при нынешней системе гонораров условиях писатели за свои хорошие книги, которые переиздаются и переиздаются, вскоре перестают что-либо получать. С этого Фадеев перешел к вопросу о несоответствии в оплате малых и массовых тиражей, за которые тоже платят совершенно недостаточно. В заключение Фадеев еще раз повторил, что вопрос о гонорарах был решен неверно.

Выслушав его, Сталин сказал:

–  Мы положительно смотрим на пересмотр этого

вопроса. Когда мы устанавливали эти гонорары, мы хо

тели избежать такого явления, при котором писатель

напишет одно хорошее произведение, а потом живет

на него и ничего не делает. А то написали по хорошему

произведению, настроили себе дач и перестали рабо

тать. Нам денег не жалко, - добавил он, улыбнув

шись, - но надо чтобы этого не было. В литературе

установить четыре категории оценок, разряды. Пер

вая категория - за отличное произведение, вторая -

за хорошее и третья, и четвертая категории, - уста

новить шкалу, как вы думаете?

Мы ответили, что это будет правильно.

–  Ну что ж, - сказал Сталин, - я думаю, что этот

вопрос нельзя решить письмом или решением, а надо

сначала поработать над ним, надо комиссию создать.

Товарищ Жданов, - повернулся он к Жданову, - какое у вас предложение по составу комиссии?

–  Я бы вошел в комиссию, - сказал Жданов. Сталин засмеялся, сказал:

–  Очень скромное с вашей стороны предложение. Все расхохотались. После этого Сталин сказал, что

следовало бы включить в комиссию присутствующих здесь писателей.

–  Зверева, как министра финансов, - сказал Фадеев.

–  Ну что же, - сказал Сталин, - он человек опытный. Если вы хотите, - Сталин подчеркнул слово "вы", - можно включить Зверева. И вот еще кого, - добавил он, - Мехлиса, - добавил и испытующе посмотрел на нас.
– Только он всех вас там сразу же разгонит, а?

Все снова рассмеялись.

–  Он все же как-никак старый литератор, - ска

зал Жданов.

Забегу вперед и скажу, что когда впоследствии дважды или трижды собиралась комиссия, созданная в тот день, то Мехлис обманул действительно существовавшие у нас на его счет опасения, связанные с хорошо известной нам жесткостью его характера. По всем гонорарным вопросам он поддержал предложения писателей, а когда финансисты выдвинули проект - начиная с такого-то уровня годового заработка, выше него - взимать с писателей пятьдесят один процент подоходного налога, - Мехлис буквально вскипел: