Чтение онлайн

— Что это означает?

— Как это так — забыть? — удивился дедушка.

— Его ждут более важные дела, — объяснил Пружина. — Я тут устроил ему хорошенький ангажемент.

В первую минуту Ингрид потеряла дар речи.

„Кажется, я заткнул ей рот“, — подумал Пружина. Но он ошибся.

— Я вас просила выкинуть из головы все ваши глупости, — с плохо скрываемым гневом сказала Ингрид. — И даже не просила, я прямо сказала, что мне это не нравится. Что вы тут натворили?

— Ничего страшного не случилось, — смущенно сказал Густафссон. — Просто мне предложили другую работу, и я согласился.

— Какую работу? Неужели ты согласился выступать в парке?

— Нет, нет, хозяющка, конечно, нет, — снова вмешался Пружина. — Я же знаю, что вам это не по душе. Нет. Просто он сменит работу. Теперь он будет продавцом, ничего позорного в этом нет. Будет продавать гардины и драпировки. Ему необходимо сменить обстановку. Стоять за прилавком — совсем не то, что строгать доски в какой-то вонючей мастерской, простите за грубое слово. Вот и все.

— Вы так полагаете?

Ингрид была в ярости. Но Пружина был не из тех, кто легко сдается.

— Все, клянусь вам. И ему будут хорошо платить за это. Пятьсот крон в день. Что вы на это скажете?

— Кто это платит продавцу пятьсот крон в день?

— Лучшая фирма в городе. Универмаг Шабрена.

Ингрид фыркнула.

— И они будут платить пятьсот крон в день? Этого не может быть. Вы лжете!

— Ни в коем случае. Это совершенно особая работа. Они организуют Зеленую неделю, она продлится четырнадцать дней.

Ингрид обернулась к мужу:

— И ты согласился быть там продавцом?

Он угрюмо кивнул.

— Но как же ты не понимаешь?… А что ты намерен делать потом?

— А потом у него будет другая работа. Ангажементы потекут рекой. Вы, хозяюшка, можете гордиться таким мужем. Мы хотели отметить это событие… выпить в баре по кружечке пива. Вам даже трудно представить себе, как после таких переговоров человека мучит жажда.

Для пущей убедительности Пружина покашлял и с гордостью оглядел всех:

— Это только начало. Куй железо, пока горячо.

— Кто имеет дело с огнем, легко может обжечься, — заметил дедушка.

— Густафссону это не грозит. Ему вообще нечего бояться. Зачем ему тратить свою жизнь на эту мастерскую за такие жалкие гроши? Нет, от мастерской мы откажемся.

Но это не входило в планы Густафссона. Эту неделю он собирался доработать в мастерской до конца. „Не хочет подводить людей, — объяснил он. — Они к нему хорошо отнеслись. Этого забывать нельзя“.

— Ну ладно, — великодушно разрешил Пружина. — Но по маленькой кружке пива мы все-таки выпьем. Я угощаю. У меня там кредит.

Дедушка слушал молча. Он мог и на этот случай найти подходящую поговорку, хотя вообще неохотно высказывал свое мнение. Он был слишком стар, чтобы ему могли нравиться все эти модные штучки: оглушающая музыка, хриплые певцы, мятые брюки, хрустящий картофель, пиво в жестянках… ему многое не нравилось. Но он видел, что другим это нравится, и порой сомневался в собственной правоте.

Однако на этот раз дедушка счел, что он должен высказать свою точку зрения.

— Послушай, Пер, — сказал он. — В мастерской у тебя честная работа. Там можно работать долго, может, всю жизнь. В труде столяра люди нуждаются от колыбели до гроба. Две недели за прилавком пролетят быстро. По-моему…

Пружина не боялся, что слова старика подействуют на Густафссопа, но на всякий случай решил подавить любое сопротивление.

— Что, по-вашему, дедушка? — нахально перебил он.

— Не по душе мне эта затея.

— Оставьте. Густафссон не ребенок.

Густафссона продолжали точить угрызения совести.

— Да, да. Нечего меня опекать. Это вам нравится, а это — нет… Пусть хоть раз я сам выберу, то, что нравится мне.

Ингрид взмолилась:

— Пер, милый! Эти две недели в универмаге могут оказаться для тебя очень трудными. Разве все дело только в деньгах?

— А ты думаешь, на фабрике мне легко? Думаешь, я не вижу, как на меня глазеют исподтишка! Я знаю, что говорят у меня за спиной.

— Что именно?

— Ну… я, правда, этого не слыхал… но и так ясно, что они все время перемывают мне кости. И пишут на стенках всякие стишки.

Никто не успел спросить, что за стишки, как он снова заговорил:

— И кроме того, я уже дал согласие директору универмага поработать у них в отделе гардин.

Пружина сразу вспомнил о контракте. Он вытащил из кармана визитную карточку Шабрена и помахал ею в воздухе.

— Да, да! У нас есть даже письменная договоренность.

— Директор сказал, что он полагается на меня, — добавил Густафссон.

— Он такой благородный человек, — поддержал его Пружина. — Нам и не нужен был этот контракт. Но он настоял, чтобы контракт был подписан. Вдруг с ним что случится. А сейчас, простите, нам пора.

Он подхватил Густафссона под руку, и они ушли.

Ингрид была не из тех, кто любит жаловаться. Но сейчас ей хотелось плакать, она проглотила ком, сдавивший ей горло, глубоко вздохнула и повернулась к дедушке.

— Не понимаю, как он мог согласиться. Не надо было мне уходить из дому. Будь я здесь, его никто бы не уговорил.

— Черт проповедует только тем, кто его слушает, — ответил дедушка.

Ингрид уже успела утереть слезы, когда дверь отворилась и в квартиру вошла Грета.

— Где папа?

— Скоро придет. А в чем дело?

— Я принесла ему цветы. У одной девочки из нашего класса отец садовник. Я его даже не знаю, но он прислал цветы для нашего папы.

Она освободила от бумаги небольшой букет тюльпанов.

— Мама, куда бы их лучше поставить? Давай поставим возле его места… А почему у вас такой странный вид?

Крупный универмаг похож на общество, в нем тоже есть правящие и подчиненные, своя иерархическая лестница. Человек карабкается по ней и все время над ним кто-то есть, пока он не достигнет самой высшей ступеньки, и тут обнаруживается, что там дуют свирепые ветры, а над ним по-прежнему кто-то есть и имя этому — Общественность.

„Покупатель не всегда прав, но пусть он верит, что прав“. Эти мудрые слова, начертанные на пятидесяти с лишним объявлениях, каждый служащий универмага по утрам мог видеть в своем отделе. Когда же служащие проникались этой премудростью, как верующие проникаются „Отче наш“, объявления убирали в специальные ящики, откуда их извлекали после закрытия универмага и снова ставили на видное место, дабы, придя на работу, люди первым делом увидели их.