Чтение онлайн

[7] До введения в РККА персональных званий, к третьей категории относились должности командира взвода, командира среднего или тяжелого танка и им равные. Эта категория относилась уже к среднему командному составу, так что изумление Волкова-младшего вполне обосновано.

[8] Это не фантазия авторов. Вплоть до 1932 года, в РККА могли назначить на должность командира взвода и даже командира роты призывника, прошедшего лишь месячные командирские курсы. А в чрезвычайных условиях — и без этих курсов. За период 1924-32 год, без прохождения курсов такие должности получили более ста человек.

[9] Волков-младший не совсем прав: 3-линейный револьвер образца 1895 года, был разработан и производился для Российской Империи бельгийскими промышленниками братьями Эмилем (1830–1902) и Леоном (1833–1900) Наганами.

[10] Кидзиро Намбу (1869–1949) — кадровый офицер японской императорской армии и основатель Nambu Arms Manufacturing Company, производителя оружия для японских военных во Второй мировой войне. Плодовитый конструктор стрелкового оружия, его иногда называют «Джон Браунинг Японии».

[11] Речь идет о пистолете «Намбу» тип 14. В реальной истории в нем использовался 8-мм патрон, но в данной альтернативе вполне возможно появление это пистолета под патрон 7,62x25 мм.

[12] Песня южноафриканского певца Бок ван Блерка (1978), написанная в 2006 г.

[13] Эй! (яп.)

[14] Имеется в виду английская (очевидно — трофейная) ручная граната системы Мильса — прообраз знаменитой» лимонки», ручной гранаты Ф-1. Остальными были принятые в РККА бутылкообразные ручные гранаты обр. 1914/30. В обороне для увеличения количества осколков на них надевался чугунный чехол с насечками.

[15] Эй, ты! (Эй, там!) (яп.)

[16] «Божественный ветер» — название тайфуна, который дважды, в 1274 и 1281 годах, уничтожил корабли монгольской армады хана Хубилая на подступах к берегам Японии, сорвав тем самым планы по ее завоеванию.

[17] «Береговые обезьяны» (яп.) — японская презрительная кличка китайцев.

Глава 5.

Как много девушек хороших,

Как много ласковых имён!

Но лишь одно из них тревожит,

Л. Утесов. Из к/ф «Веселые ребята»

Хоупацзяцзы был взят штурмом. Красным Армиям достались богатые трофеи, в том числе — еще один танк, не принявший участия в бою по причине неисправности. На следующий деблокировали день Ляоян. Неделю красные отряды зачищал местность, определялись с местами расположения, налаживая снабжение и быт. А потом дивизию перебросили во Внутреннюю Монголию: где-то в штабах в Москве и Токио решили, что оставлять братский монгольский народ разделенным на части неправильно. И снова началась кочевая жизнь: палатки, ночные тревоги, зачистка местности. Но наконец жизнь вошла в привычную колею: задымили походные бани, открылись в фанзах Красные уголки, по выходным дням шестидневки стали демонстрировать кинофильмы, а из дому до бойцов начала доходить почта и посылки. В нескольких домишках заработало что-то вроде солдатских чайных, в которых по вечерам собирались свободные от дежурств и службы бойцы и командиры.

В тот вечер в малюсеньком не то поселке, не то монастыре Бэйцзымяо, в одной из фанз, в которой образовался такой стихийный буфет, сидели Волков и Танака и пили чай. Черный и очень крепкий, потому как оба, прихлебывая из чашек, морщились и резко выдыхали.

— Севака, твой отец исключительно мудр, — заметил Исиро, отставив в сторону опустошенную чашку.

Всеволод кивнул другу и придвинул к нему початую палку сухой копченой колбасы. Эту колбасу и «чай» армянского разлива он получил в посылке из дома. Отец знал, что посылать: шесть бутылок коньяку, столько же батонов копченой колбасы, шматок сала Грушиного посола, два десятка шоколадок «Золотой ярлык», такое же количество коробок папирос «Герцеговина Флор» и, до кучи — с килограмм леденцов россыпью. Хотя здесь кормят здорово лучше, чем даже в той Российской армии, не говоря уже про Советскую, в которой, по рассказам отца, кормили хоть и сытно, но удивительно невкусно, а все-таки приятно вот так поесть чего-то не казенного…

Осторожно долив в обе чашки коньячку, Волков поднял тост за «старого, мудрого» отца и снова принялся слушать бесхитростные рассказы Танаки о событиях революционного двадцать шестого года, когда «товарищ его божественное величество» объявил о переходе к строительству социализма. Исиро рассказывал, как сопротивлялись самые упертые противники советского строя, как некоторые генералы и адмиралы попытались объявить Нобухито сумасшедшим и восстановить сегунат, как почти безоружные рабочие и крестьянские отряды блокировали воинские части и вступали в отчаянные схватки с полицией… Парень слушал и млел. Больше всего его удивляло не то, что это произошло, а то, что в его прежнем мире этого не было…

— … И тогда товарищ Ямбури как закричит: «Вперед! — Исиро опрокинул в рот очередную чашку, резко выдохнул и зажевал безумным бутербродом из копченой колбасы и сала, положенных на булочку ан-пан, — И мы побежали. А полицейские принялись стрелять. Но они успели убить и ранить только пятнадцать человек, а потом мы их всех нашими бамбуковыми пиками перекололи! Только я, Севака, никого так и не успел заколоть — всех до меня успели… — Хмелея, Танака помотал головой, — А я тогда думал, что я — трус. Я и сейчас часто так думаю… — добавил он, опустив глаза.

Хлеба в чайной не было, а потому Всеволод тоже взял ан-пан — сладкую булочку с непонятной начинкой и положил на ее изрядный кусок колбасы.

— Глупости ты говоришь, Исиро, — заметил он, откусывая от бутерброда изрядный кусок. — Совершеннейшие глупости. Какой же ты трус? А кто вместе со мной танк подбил? А кто до конца в обороне стоял? Да я храбрее тебя парня не видел!

Волков хотел добавить, что атаковать вооруженных полицейских с заостренным бамбуковым шестом — это просто верх храбрости, но промолчал. Все-таки такое, пожалуй — верх безрассудства. Он вспомнил, как что-то подобное читал про бои на Иводзиме, когда оставшиеся без боеприпасов японцы атаковали американцев с такими же копьями в руках. На пулеметы шли! И дошли, мать их, дошли!..

— За тебя и твоих уважаемых родителей! — поднял чашку с «чаем» Всеволод.

Друзья выпили, закусили, снова выпили. Волков вытащил папиросы, они закурили…

— Сайн байна уу, ноокхоод![1]

К столику подошли двое знакомых цириков Монгольской Народной Армии Дамдинсурен и Оуюн.

— Здорово, мужики! — поприветствовал их Всеволод и жестом пригласил присоединяться. Танака ограничился наклоном головы.

К монголам красноармейцы относились, скажем так, своеобразно. Степняков считали хорошими товарищами, отменными наездниками, но вместе с тем стойкость монгольских цириков — весьма невысока, а боевая подготовка — еще ниже. Несколько раз Волков наблюдал, как монголы бросались в конную атаку на пулеметы противника. Со всеми вытекающими из такого «мудрого» решения последствиями. Впрочем, пару раз ему доводилось видеть, как китайские солдаты вскакивают и удирают от завывающих злыми духами всадников с обнаженными клинками. Тоже со всеми вытекающими…

Но в остальном монголы — ребята, хоть и не сильно образованные, а вернее — сильно необразованные, но вполне свойские. И харчами поделятся, и помогут, если есть чем. А потому Всеволод плеснул обоим цирикам «чая» и предложил выпить за товарища Чойбалсана. Цирики с жаром поддержали, Танака которому было уже, в общем, все равно, за кого пить, согласно кивнул.

Цирики захмелели быстро, хватило буквально пары чашек. Опьянев они принялись рассказывать друзьям о своих «героических подвигах» и врали так, что Волков и Танака даже слегка протрезвели. Сохраняя каменные выражения лиц русский с японцем переглянулись и в полумраке маленькой фанзы увидели смеющиеся глаза друг друга.