Чтение онлайн

Он поднял руку, не давая мне выругаться от души.

— Теперь мать не разрешала даже имя бывшего мужа произносить в своем присутствии, хотя всегда принимала его щедрые денежные переводы, которые он посылал через адвоката. — Мой собеседник опять откашлялся и смущенно улыбнулся. — Понятно, что воссоединение отца и дочери спустя долгие годы задело брошенную жену. Сын, а он моложе Нурии и совершенно забыл отца, взял сторону матери.

Я открыл было рот, чтобы хоть начало вопроса сформулировать, но выяснилось, что мне абсолютно нечего сказать.

— Вот и все, чем я могу с вами поделиться. Что касается ваших с Нурией отношений, это не мое дело. Помочь ничем не могу, хотя и хотел бы. Подобно своему отцу, Нурия и раньше исчезала бог весть куда. И не раз. Может, унаследовала склонность к скитаниям. Короче, понятия не имею, где она сейчас находится.

Я откинулся на спинку стула и, знаком подозвав официанта, заказал рюмку коньяку. Десять минут трезвости утратили привкус новизны.

Но оказалось, адвокат не закончил. Имелась еще одна тема, связанная с нынешней моей ситуацией. Он «переключил скорость» и чуть ли не в эпической манере заговорил о катарах. Я почти не слушал, безуспешно пытаясь переварить полученную информацию.

— Вообще-то история катаров кажется мне чрезвычайно интересной, — говорил он. — У меня есть для этого личные основания, с которыми вы, Лукас, можете считаться, а можете и не считаться. Вдруг вы предпочтете забыть всю эту историю. Но если вы решите заняться историей катаров, — или, точнее, вопросом своей причастности к катарам или к Раймону Гаску, на чем настаивает Поннеф, — свяжитесь со мной, и я постараюсь помочь.

Он передал мне свою визитку. Из нее явствовало, что нового моего знакомца зовут Ксавьер Видаль-и-Вилаферран, он носит титул барона и живет в районе Экзампль.

Однажды вечером, в ноябре, я шел домой из Побле-Сек, проработав целый день кем-то вроде детектива. Иными словами, провел несколько часов, устроившись напротив дома, где раньше жила Нурия, и наблюдая за происходящим. Время от времени я менял точку обзора, переходя из кафетерия на удобно расположенную скамейку, а оттуда за столик у окна затрапезного бара. Со всех трех мест отлично просматривался вход в дом. Времени переварить услышанное в начале недели от деда ангела и, в частности, переварить новость о родственных отношениях Поннефа и Нурии вполне хватало. Не могу сказать, что сообщение это меня порадовало, но оно хотя бы помогло до известной степени понять, если не оправдать, поведение Нурии в Убежище. Правда, все равно оставалось загадкой, зачем она меня заманила к отцу, а также действительно ли испытывала ко мне нежные чувства или просто прикидывалась страстно влюбленной, или и то и другое.

Ничего, что могло бы оправдать мои надежды на то, что Нурия либо Поннеф сохранили какие-либо связи с объектом, за которым я наблюдал, не произошло. Юная дама, снимающая ныне квартиру Нурии, вышла в какой-то момент со своим приятелем, затем вернулась в полдень, а в три или около того снова ушла. Никого из других жильцов, уходивших и приходивших домой в этом промежутке времени, я не узнал и, после того, как единственная моя знакомая удалилась во второй раз, решил, что с меня достаточно.

По пути домой, повинуясь внезапному импульсу, я сделал крюк и зашел в скверик, где мы с Нурией иногда встречались во время обеденного перерыва и перекусывали. Еще издали заметил, что наша скамейка свободна. Это меня немного ободрило. Словно остатки чудесного мира, в котором мы пребывали, сохранились в мире неодушевленном. Впрочем, иллюзия вскоре растаяла. Я присел, отдавшись воспоминаниям об этом месте и обо всем, с чем оно связано, и постепенно погружаясь в состояние, близкое к полной прострации. Когда ко мне пристал угрожающего вида тип с просьбой дать закурить, я даже не ответил, а поднялся со скамейки и побрел вниз по Рамблас в сторону площади Сан-Хауме.

Подошел я туда в тот момент, когда невдалеке от мэрии притормозил белый фургон. У входа в мэрию стоял полицейский. Учреждения только-только открывались после долгого обеденного перерыва. Стоял прохладный осенний день, солнце висело уже низко над горизонтом, отбрасывая янтарный свет на площадь и здания с неброско окрашенными стенами. Уличные фонари еще не зажглись.

Из фургона вышел мужчина в рабочем комбинезоне и, стоя ко мне спиной, открыл заднюю дверь кузова. На мгновение я отвернулся, сделал шаг в сторону, уступая дорогу приближающемуся мотоциклу, а когда вновь посмотрел в ту сторону, пространство между фургоном и зданием мэрии было заполнено кроликами. В руках мужчина держал короткоствольное ружье довольно древнего вида. О ужас, я узнал своего соседа Ману! Тут же вспомнилась дата: как раз сегодня должен состояться суд, на который он просил меня прийти. Занятый своими проблемами, я забыл о данном ему обещании. Так или иначе, сейчас мы имели по меньшей мере тридцать кроликов, мечущихся перед зданием и еще больше выскакивающих один за другим из фургона. Одинокий полицейский, не сводя глаз с Ману, потянулся к переговорному устройству. Но остановить неизбежное ему было не под силу. Ману принялся палить по кроликам. На булыжную мостовую полетели клочья шерсти, полилась кровь. Несколько кроликов застыли на месте, испуганно наблюдая за побоищем, другие слепо помчались кто куда, третьи, обнаружив невдалеке от входа в мэрию горшки с чем-то похожим на капустные листья, принялись деловито жевать, не обращая внимания на массовую гибель собратьев. Ману извлек из верхнего кармана комбинезона обойму с патронами, неловко перезарядил двустволку и дал еще один залп, целя на сей раз в любителей капусты. После второй атаки площадь быстро опустела, прохожие и туристы сломя голову кинулись в боковые улочки, ведущие к собору и в направлении Рамблас. На противоположной стороне Сан-Хауме тоже поднялась суматоха.

Две группы полицейских — четверо появились из мэрии, еще больше из расположенного напротив президентского дворца — бросились одновременно на Ману и на кроликов. Осмотревшись, я обнаружил, что из гражданских лиц остался в центре площади один. Я направился к Ману в ту самую минуту, когда одна из двух групп вооруженных полицейских в полном составе бросилась на землю и изготовилась к стрельбе. Краем глаза я заметил засевшего на крыше дворца снайпера и подумал, что и другие, должно быть, тоже заняли удобные позиции для стрельбы.

Усиленный репродуктором голос приказал Ману прекратить огонь, бросить оружие на землю и стоять, где стоит. Ману с удовлетворенным видом озирал поле боя. Уцелевшие кролики разбежались, некоторые даже вернулись к фургону и запрыгнули в открытую дверь. В руках Ману держал две очередные обоймы. Услышав голос в репродукторе, Ману, казалось, в первый раз заметил полицию.

— Дьявол! — взревел он, явно наслаждаясь минутами своего триумфа. — В жопу всех вас. В жопу мэра. В жопу папу!

Репродуктор повторил команду бросить оружие.

Тут Ману заметил меня и, автоматически вскинув в приветственном жесте дробовик, позвал по имени. Вид у него был как у человека, испытывающего одновременно замешательство и облегчение. Раздался одиночный выстрел, и, не думая о собственной безопасности, я кинулся к соседу. Он выронил ружье и упал на колени, схватившись за плечо и морщась от боли. В две-три секунды нас окружили полицейские. Слава Богу, подумал я, рана у Ману как будто нетяжелая. Если снайпер и целился в плечо, стрелок он действительно отменный. Кровь сочилась сквозь ткань комбинезона, Ману по-прежнему стоял на коленях и на чем свет стоит ругался, как ругаются только в Андалузии.

Нас обоих запихали в подъехавший полицейский фургон и отвезли в главное управление на улице Лаэтана. Там пришлось подождать, пока придет полицейский хирург и осмотрит рану. Ману сделали укол и почистили рану. Пуля прошла через мышцы, не задев кости.

Затем нас разделили. Ману отвезли в госпиталь, меня препроводили в какой-то кабинет, где стали задавать идиотские вопросы о том, нет ли у меня связей с террористическими организациями. Пришлось объяснять, что Ману — мой сосед и что я просто пересекал площадь Сан-Хауме, когда появился он и началось побоище. Я также кратко описал беды Ману, связанные с разведением кроликов, добавив, что, с моей точки зрения, он прав, считая, что городские власти необоснованно преследуют его. Отвечая на очередной вопрос, я сказал, что не думаю, будто он страдает душевным недугом, однако признал, что временное умопомрачение возможно. Думал, это все, сейчас меня отпустят, но полицейский чин потребовал, чтобы я назвал имя свидетеля, готового подтвердить мою добропорядочность, своего рода гаранта моей принадлежности к человеческой расе. В обычных обстоятельствах я бы обратился к владельцу издательства, в котором раньше служил, но после возвращения из Убежища я с ним не общался. Да и не хотелось втягивать его в эту дурацкую историю. И тут я вспомнил про барона. Он адвокат и относится ко мне неплохо. Я извлек из бумажника его визитку и протянул полицейскому. Увидев имя, тот удивленно взглянул на меня.

Через двадцать минут в здание полицейского управления с тем спокойно-уверенным видом, какой приличествует человеку с таким аристократическим именем и профилем, вошел барон Ксавьер Видаль-и-Вилаферран. Он поручился за мою добропорядочность, и инцидент с истреблением кроликов был исчерпан. Меня больше не подозревали в пособничестве Ману, я подписал необходимые бумаги, и барон спросил, не уделю ли я ему полчаса. Мы проследовали в ближайшее кафе, где он скромно выбрал угловой столик и заказал чай.