Цветная схема
Шрифт:
— Эй, Эру! — крикнул Смит, у которого в карманах оттопыривалась пара бутылок. — Прикончим на танцах?
— Не дадут.
— Не бойтесь, ничего вы на танцах не прикончите, — послышался женский голос. — В прошлый раз так прикончили, что даже ходить не могли.
— Плохо, — пробормотал Смит.
Обладательница голоса сидела на полу спиной к сцене. Это была миссис Те Папа, пожилая женщина с удивительно аристократической формы головой, повязанной светло-вишневым платком. Поверх своего европейского платья в честь торжественного случая она надела чудесную полотняную юбку. Женщина являлась первой прабабкой рода и, хотя никогда не беспокоилась по поводу этого титула, принцессой племени те раравас. Будучи последней представительницей старшего поколения, она имела татуированный подбородок. Пользуясь своим положением, миссис Те Папа могла в полный голос выкрикивать приветствия и указания своим людям, которые без толку шлялись по залу или заканчивали оборудование сцены, причем говорила только на языке маори. Если кто-то из молоденьких девушек отвечал ей на английском, она тут же подавалась вперед и отвешивала непочтительной особе хорошенький шлепок. Одну из странностей современной жизни маори можно было заметить в том факте, что хотя некоторые люди из отдаленных районов говорили на отрывочном английском языке с местным произношением, свое наречие они знали уже весьма поверхностно.
К половине восьмого начали прибывать жители Хэрпуна и его окрестностей. В зал вошел старик Те Каху в поношенной накидке из перьев поверх своего лучшего костюма и стал изящно расхаживать среди гостей. Миссис Те Папа плавно поднялась и красивой раскачивающейся походкой, сохранившейся со дней молодости, направилась на предназначенное ей место.
Без четверти восемь пятеро белых джентльменов, одетых в не очень элегантно сидящие на них вечерние костюмы, с музыкальными инструментами в руках заняли специальный ряд возле сцены. Это были члены Хэрпунского клуба дикарей, известные на всю округу способностями более-менее сносно воспроизводить ирландские баллады. Последний из них, маленький взволнованный человечек, несший с собой большую сумку, являлся еще и чревовещателем. Мужчин сопровождали маленькая кудрявая девочка в платье с оборками, ее свирепого вида мамаша и очень симпатичная леди с нотами песни «Однажды, когда мы были молоды». Развлечение, похоже, предстояло на редкость разнообразное.
Посторонний наблюдатель мог заметить, что, пока прибывшие на вечер женщины обменивались кивками и улыбками, время от времени указывая друг на друга с выражениями игривого восхищения на лицах, мужчины просто приветствовали знакомых поднятием бровей, подмигиванием или едва заметными наклонами головы. Данная процедура изменилась, когда в зал вошел какой-то новый гость и стал сердечно пожимать руки почти всем присутствующим. Без пяти минут восемь прибыл мэр с супругой и пожал руки только своим противникам. Почетную пару усадили в шезлонги. К этому моменту все места, кроме зарезервированных для официальных гостей, были заняты, а большие группы маори стояли в дальнем конце зала или расселись на полу. С приездом городской публики они стали серьезнее и тише. Прекрасные голоса, способные превратить английский язык в гармонию из почти одних гласных звуков, смолкли, и молитвенный дом наполнился гулом, производимым в основном белыми новозеландцами. Воздух сильно нагрелся, и маори невольно подумали, что пахнет pakeha, в то время как pakeha немного менее невольно решили, что это запах маори.
В восемь часов начавшая утихать волна интереса снова усилилась в связи с прибытием полковника Клейра, мистера Квестинга и мистера Фоллса. Они пришли из «Источников» пешком, срезав путь через территорию маори. Миссис Клейр, Барбару, доктора Акрингтона и Гонта вез на машине Дикон. Он должен был приехать по шоссе. Полковник, Квестинг и Фоллс уселись на местах для официальных гостей, но Саймон сразу же выкатил белки своих глаз и попятился к группе молодежи маори, где присоединился к Колли и Смиту, который все еще оставался опухшим, с красными глазами.
В зале послышался очередной приказ миссис Те Папа. Группа девушек в народных одеждах прошла через публику и взобралась на сцену. Каждая из них несла в руках веревочки, к концам которых были привязаны шарики из сухих листьев. Руа занял позицию возле входной двери здания. Он стоял в полутьме, выпрямившись, в накидке из перьев, грозно свисавшей с плеч, и представлял собой очень выразительную фигуру. Так, наверное, стоял еще его прадед, встречая на берегу путешественников с другого конца света. Возле старика расположились ведущие представители мужской части рода, а чуть дальше сидели миссис Те Папа и другие пожилые женщины. Большинство маори повернули сейчас головы в сторону входа в молитвенный дом, а те, кто имел такую возможность, выглядывали в окна.
С шоссе послышалось урчание мотора, сигнал клаксона, и по меньшей мере человек двадцать важно заявили, что сразу узнали Гонта. Гул голосов усилился и тут же стих. В наступившей тишине гортанное приветствие Руа встревожило застывший вечерний воздух:
— Haere mai. E te ururangi! Na wai tau? — Это значило: «Здравствуйте! Добро пожаловать, потомки белых людей. Откуда вы идете?»
Каждое слово произносилось с определенной интонацией и протяжно. Голос старика можно было принять за шум вечернего ветра с моря. Он звучал, как и полагается звучать голосу дикаря, странный, вызывающий у белых слушателей беспокойство. В полумраке миссис Те Папа и ее соседки наклонились вперед, всплеснув руками. Их ладони ритмично захлопали в такт народному танцу приветствия. Руа оказал Гонту великую честь и принимал актера согласно почти забытому местному обычаю. Нововведения двадцатого века, привычки, привезенные на остров белыми людьми, словно легкая паутина были сейчас сняты с лица культуры аборигенов, и европейцы стали вдруг чужими в молитвенном доме.
Пока они шли от машины, Гонт пробормотал:
— Но мы же должны что-то отвечать. Нам нужно понять, о чем он говорит, и ответить.
— Я, правда, не уверен, — отозвался Дикон, — но когда-то, кажется, слышал об этом. Похоже, старик говорит о наших предках. Он спрашивает, кто мы такие.
— На самом деле все это довольно бессмысленно, — пробормотала миссис Клейр. — Они прекрасно знают, кто мы. Некоторые их обычаи совсем не привлекательны. Боюсь, бедняжки действительно считают, будто доставляют нам огромное удовольствие, соблюдая их.
— И это, конечно, так и есть, — быстро ответил Гонт. — Я бы хотел, чтобы мы смогли ответить.
Под мягкий гул приветствий маори актер двинулся вперед и пожал руку Руа. «Он в своей лучшей форме, — подумал Дикон, — и вызовет выступлением всеобщее восхищение». С миссис Клейр и Гонтом во главе маленькая процессия вошла в зал, и тут Дикон впервые увидел Барбару в новом платье.
3
Барбара задержалась и вышла из дома, кутаясь в шаль с, очевидно, англо-индийским орнаментом, когда все уже сидели в машине. Смущенно извиняясь, девушка забралась на заднее сиденье, и у Дикона хватило времени только заметить, как слегка поблескивают ее волосы. Гонт побоялся приглашать парикмахера, отказался от своего плана, и Дикон, бросив взгляд на лицо Барбары, остался доволен. Сама девушка не придавала особенного значения прическе. Миссис Клейр устроилась рядом с Диконом, а ее дочь оказалась сзади между Гонтом и доктором Акрингтоном.
Заведя мотор и тронувшись с места, молодой человек невольно подумал о том, как много раз возил он актера на выступления; о фразах, которые всегда говорили сопровождавшие знаменитость женщины; об их возбуждении, вызванном ощущением счастья от присутствия рядом этого человека; о ресторанах и ночных клубах, где сущность каждого посетителя отражалась, словно в зеркале в примерочной комнате портного; об окончаниях подобных вечеров; о раздражительности Гонта, если случались какие-то мелкие неприятности, омрачавшие успех; о деньгах, сыпавшихся, будто из трясущихся рук сумасшедшего. Наконец Дикон подумал, как сильно изменилось его собственное отношение к такой жизни. Из заботливого, предусмотрительного секретаря он превратился в покорного и даже равнодушного. Из этих философских воспоминаний молодого человека вывела миссис Клейр, которая, развернув свое миниатюрное пухлое тело, обратилась к дочери.
— Дорогая, — сказала женщина, — не очень ли странно выглядят твои волосы? Не могла бы ты начесать их немного вперед, чуть-чуть?
Но Гонт мгновенно отреагировал:
— А я как раз думаю, насколько прелестно выглядит такая прическа.
Доктор Акрингтон, не проронивший до сих пор ни слова, откашлялся и заявил, что на концерте их ожидают большие неудобства.
— Духота, деревянные скамейки, запах и постоянный гул. Надеюсь, вы не ожидаете ничего хорошего, Гонт. Коренные обитатели этой страны испорчены собственной ленью и преступной тупостью белого населения. Мы посылали сюда миссионеров, чтобы отучить аборигенов пожирать друг друга, накачать их вонючим виски и отобрать земли. Потом мы разрушили настоящую местную коммунистическую систему, научили аборигенов бездельничать при полной поддержке со стороны правительства, упразднили вождей и заменили их секретарями тред-юнионов. А брачные обычаи, которые им очень хорошо подходили, с ханжеской гримасой были заменены нами разными болезнями и святыми узами замужества.
— Джеймс!
— Развратили такой симпатичный народ. Посмотрите на молодежь! Проводят время в…
— Джеймс!
Гонт с веселыми интонациями в голосе спросил, не смог бы батальон маори доказать, что их боевой дух еще жив.
— Конечно, — с довольной ухмылкой ответил доктор Акрингтон, — потому что в армии они попали бы в систему, при которой привыкли жить.
Остаток пути в машине царило молчание. На улице перед молитвенным домом было уже темно, и Дикону опять не удалось как следует разглядеть Барбару. Однако молодой человек заметил, что шаль ее осталась на заднем сиденье. Когда же девушка прошла перед ним через публику в зале, Дикон увидел, какое чудо совершил его патрон. Долгая связь с театром приучила молодого человека расценивать одежду в тесной связи с искусством, и сейчас он со странным смешанным ощущением раскаяния и восхищения признался себе, что в Барбаре произошла огромная перемена. Девушка стала совсем другой, и Дикон не был уверен, не возникает ли в нем постепенно досада. У молодого человека создалось впечатление, будто Гонт оставил его в дураках.