Чтение онлайн

– Нет, ты не такой, – сказал Макс ему вслед. – Ты – честный кот и не прикидываешься человеком.

Отвечать ему было некому. Макс постоял ещё минуту, вдыхая запах тополя, растворённый в ночном воздухе, и неторопливо пошёл через Литейный мост к Финляндскому вокзалу. Пройдя несколько метров, он засвистел мелодию из Jesus Christ Superstar, а ещё через пять минут он опять улыбался. Он шёл навстречу новому дню. Ещё одному дню свободы.

С УЛИЦЫ доносился шум дождя. Ровно шуршали листья деревьев в саду, журчало в водосточной трубе, одиночные крупные капли срывались с кромки крыши и со стуком разбивались о бортик балкона. Всё небо без малейшего просвета было затянуто тучами. На востоке они были светло-серыми, а на юге – с буро-синим оттенком, как будто в них капнули чернил.

Макс посидел немного, слушая, как сквозь шорох капель и журчание пробивается еле слышное бормотание телевизора за стеной у соседа, звук проехавшей вдалеке машины и гудок поезда, отправлявшегося со станции.

Похоже, это надолго, и большой прогулке сегодня не быть.

Он подвинул к себе телефон со следами недавнего падения – синими полосками изоленты поперёк чёрного пластикового корпуса – и набрал номер.

– Марик, привет… Да ничего… Хочу снимочки отпечатать… Присоединишься? Давай, я тогда иду растворы делать.

Он положил трубку, зажёг конфорку на плите и поставил полный чайник. Плита была новой и вместо чёрных куриных голов её переднюю панель украшали четыре нежно-салатовых и один огненно-красный кругляк. Алюминиевый чайник родом из семидесятых, не однажды сожжённый и отчищенный Максом, смотрелся на этой плите анахронизмом. Когда он засвистел, пустив струю пара в потолок, Макс вылил кипяток в наполовину заполненную холодной водой трехлитровую банку, открыл дверцу кладовки, где отец оборудовал домашнюю фотолабораторию, и стал расставлять на столике колбы и мензурки. Потом снял с полки химические весы и постелил в их чашки по чистому кусочку папиросной бумаги. Сверяясь с рецептом, приколотым кнопками к дверце, он зачерпывал химикаты керамической ложкой из больших банок коричневого стекла с притёртыми пробками, сыпал их на весы и взвешивал, устанавливая большие и маленькие гирьки. Потом растворял реактивы в тёплой воде, строго соблюдая очерёдность. Когда раздался звонок в дверь, Макс размешивал стеклянной палочкой прозрачные кристаллы тиосульфата натрия в большой конической колбе. Он оставил раствор и пошёл открывать.

На пороге стоял его друг и одноклассник Марк, кучерявый кареглазый брюнет ростом метр восемьдесят три, обладатель мужественного античного профиля и совершенно неотразимой улыбки. Он был одет в наимоднейшие голубые индийские джинсы и белую обтягивающую футболку с надписью ABBA, а в руке держал зонт-автомат, с которого стекала вода.

– Здорово! – хлопнул он пятерней в поставленную ладонь.

– Заходи, – сказал Макс, – я уже почти закончил. Сейчас только отфильтруем – и остужаться.

– Какой проявитель? – спросил Марик, склонившись над колбой.

– Фенидон-гидрохиноновый, он даёт контраст, как я люблю.

– Фенидон не оправдал моих надежд, – сказал Марик и чихнул. – Только метол!

Макс отфильтровал растворы, поставил колбы в ванну, взял из скрипучего деревянного ящика в тумбе под увеличителем термометры, сунул их в растворы и пустил холодную воду.

– Всё, пошли пить чай, – сказал он, вытирая руки.

– Чай в такую жару? – спросил Марк. – Нет уж, есть кое-что получше.

Он вытащил из своей сумки большую бутылку с тёмно-коричневой жидкостью.

– Квас? – спросил Макс.

– Разливной, из бочки, – сказал Марик весомо, подняв указательный палец.

Они выпили по кружке.

– Как жизнь? – спросил Марик, – что у нас плохого?

– Лето, пустая квартира, два шкафа книг. Чего же тут плохого?

– Отец в экспедиции?

– Ага.

– Повезло. А мои дома сидят, как приклеенные, – несколько разочарованно сказал Марик. – Нет, они хорошие, и всё такое, но бывают обстоятельства…

Макс прекрасно понимал, что имел в виду Марк. Провести месяц так, как тебе хочется, вставать, ложиться, обедать и мыть посуду, когда хочешь, – это здорово. Просто отдохнуть от всех, даже от самых близких, особенно от самых близких.

– Я пойду плёнку проявлю, – сказал Макс. – Можешь пока карточки новые посмотреть. Или, вон, журнальчик свежий.

Он зашёл в кладовку и закрыл за собой дверь.

Марик плюхнулся в кресло, вытянул длинные ноги и взял номер Советского фото. В журнале обнаружилась пара стоящих серий и огромное количество новомодной социальщины: беспризорные дети, заброшенные заводы, очереди в магазины. Марк положил журнал и уставился в окно. Потом заметил что-то в пачке фотографий и наклонился над столом. Он вытащил снимок, на котором была их одноклассница Вика, смуглая красавица, в которую когда-то были влюблены почти все старшеклассники, из тех, кто не страдал сильной близорукостью и был способен отличать настоящее от дешёвой подделки. Заинтересовавшись, Марк разложил всю стопку на столе и стал разглядывать фотографии, подолгу задерживаясь над карточками, где присутствовала Вика. На одном снимке он нашёл себя: его героический профиль был подсвечен мягким предзакатным светом, а взгляд устремлён в неведомую даль. Марик хмыкнул, положил снимок обратно и продолжил искать фото Вики.

Вскоре вернулся Макс. Он посмотрел на фотографии и сказал:

– Это всё так себе, на уровне стенгазеты.

Марик собрал снимки в пачку и откинулся в кресле:

– А что не так себе?

– Да почти всё – фигня. Может, на сегодняшней плёнке неплохой кадр будет.

– Вика? – полуутвердительно спросил Марик.

– Ирма, – покачал головой Макс. – А ты принёс что?

– Да, пару плёнок.

– Доставай!

Пока Марк вынимал из сумки конверты с плёнкой, Макс вставил в магнитофон, лежавший на полке, прозрачную японскую кассету с надписью Pink Floyd и нажал клавишу. Марк прислушался и закивал, одобряя выбор.

Это было их летнее изысканное удовольствие, почти ритуал – сидеть в темной душной кладовке и смотреть, как на небольших белых прямоугольниках возникает мир, преображённый одним твоим взглядом, направленным вниманием. Мгновение, вырванное из реки времени и отпечатавшееся на бумаге, как древнее ископаемое существо, которое давно исчезло, но сохранило все свои контуры и фактуру в том, что стало через миллионы лет камнем.

Макс не знал точно, что превращает эти простые занятия в священнодействия, – свет красных фонарей в темноте, блики на хромированной стойке увеличителя, знакомые с детства запахи реактивов или звучащие из Романтика-306 психоделические британские заклинания, знал только, что это было немыслимо в другое время года. Совершенно необходима была свобода. Не жалкий компромисс единственного выходного в неделю, а полная свобода летних каникул, ограниченная только далёкой, почти мифической в середине июня осенью, днём Х, существование которого почти всерьёз можно было поставить под сомнение – так далеко он был.

Это была настоящая жизнь, у которой был запах целлулоида плёнки, химикатов, новой свежераспакованной фотобумаги; был цвет, один-единственный серый, но с таким количеством полутонов в диапазоне от белоснежного до угольно-чёрного, что, казалось, изображения можно попробовать на вкус.

В этой жизни никто никого не принуждал, не пытался воспитать в других добродетелей, которых сам не имел, не нудил о важности скучного; здесь интересное всегда было важным.

Может, поэтому эти простые действия были, как стихи символистов, – постоянно с двойным дном, всегда со скрытым смыслом, который норовил выплеснуться наружу в формах изображений на фотографиях, в клацании затвора, в шуршании готовых снимков.

Тем временем под красным фонарём в кювете с проявителем лист фотобумаги медленно покрывался квадратиками кадров. Лица, костюмы, стол…

Это был контактный отпечаток с плёнок Марика.

– Юбилей отца – пояснил он и переложил пинцетом лист в останавливающую ванну, а потом в фиксаж.

Через пару минут Макс включил белую лампу.

– Ага, есть, – удовлетворённо произнёс Марик, разглядывая в углу листа фото очень милой девушки со светлыми длинными волосами, чуть миндалевидным разрезом глаз и смущённой, словно извиняющейся улыбкой. Она была снята в нескольких позах, на последнем кадре – в обнимку с Мариком. Видно было, что кадр постановочный и что она стесняется.