Чтение онлайн

Дети мал-мала, как ратники перед боем, рядами ровными строясь, песнь заунывную тянут, да так, что хоть слов не понять, а выть, как бирюк в год голодный тянет, пения те слушая. Толи дело на землях наших, когда песнь богам затягивают, в высь лететь вслед за словами охота, здесь же, коли меч при себе оставить разрешили, порубил бы всех, лишь бы умолкли.

Улеба пред крестом на колени ставят, да над головой травами дурманными машут. Княжич нос морщит, посему видать, не чихнуть старается. Священник, с книгой, в ладони уместившейся, молитвы читает, голосом, что от стен церковных отражаясь, тела людские в дрожь кидает. Ни словечка не разобрать, но отчего-то смысл великий в завывании монотонном видится. Речь прерывая, святой отец, крестом княжича осеняет, водой омывает, да вина с хлебом дает. Крови господней могли бы и по более дать, после пережитого не мешало бы голову больную замутить немного. Улеб послушно дары принимает, руки священника дающего целуя, опять на колени падает, крест на шее своей завязать позволяя. Кусок дерева на шнурке кожаном, а обрядов около него бессчётно. У нас детям обереги при рождении на шею вешают, без песен странных да подъемов на гору в жару немыслимую. Только жертву Велесу дать и надо, что б рождению чадца вместе с родичами порадовался, да ребенка своего признал. Да Берегине подношение, что б приглядела за дитятей, покуда не окрепнет. Здесь же на колени ставят, руки целовать, заставляя, негоже то человеку свободному кому-то в ноги падать. Не любо Люту в храме Единого, но дело сделано, и быть Улебу Игоревичу с момента сего, не сыном княжеским, а рабом божьим.

(*Руги — ругами некоторые иноземцы называли народы Руси. — прим. автора).

(*Здесь имеется ввиду Папа Римский — прим.)

(*Фетюк — ругательство в адрес мужчины. — Прим. автора)

Скомороший наряд мужика, что пред очами Княгини Великой уж с обедни кочевряжится, немощным да уставшим с дороги прикидываясь, порядком примелькался. И как рожи их различают, коли ряжены в рубахи цветные, да головы в бубенцах и лентах. За всем разноцветьем сим, лица и не приметить. Как не силится Ольга скомороха разглядеть, а впусте все. Потому и доносчики из них знатные, вроде и видать издалече, а все одно не упомнишь.

— Ты по делу говорить будешь? Али помощников звать, что слову русскому щипцами калеными обучают? — Надоедает княгине бормотанья слушать, о том, что от голода да усталости язык у мужика отнялся.

— К чему то, матушка? Покорми, обогрей, я и сам расскажу все. А ты мне полушку за то дашь, я пряничков куплю. — Скоморох, голову по птичьи склоняя, в глаза Ольге заглядывает.

— Серебряник дам, коли баламошить* прекратишь, да по делу скажешь. А коль говорить не желаешь, вон пойди, пока голова на плечах держится.

— Серебрушка, то хорошо, за ней не ток пряник дадут, — бубенцами скоморох потряхивает, в носу пальцем мечтательно ковыряясь. — Мне Рунька, что сын Главы нашего, с доносом велел к тебе скакать. Трех коней сменил, ноги в кровь стер покуда добрался… Так о чем я? А! — Обломками ногтей, пятку грязную почесывая, мужик продолжает: — Сын твой, тот, что старший, да не признанный, в поход двинулся. Снарядил с собой всех приближенных, да так к греку и отправился. Да не с войной, но просьбой. О том, что Улеб от византийцев хочет, по-разному судачат, только истину хорошо упрятали. Да всего не утаить. Дитка — малец наш, что к стряпухам помощником бегает, услыхал, как Лют с князем спорили, да Бога Единого поминали. Хотят они не только Новгородом, но и Киевом владети, от того и ищут помощи в странах заморских.

От новостей тех Ольге дурно становиться, неужто сын названный предательство готовит. Скомороха отослав, Свенельда зовет.

Воевода старый, ногами шаркает, но спину прямо держит, на меч опираясь. Как гора, что под тяжестью лет не прогнется, да ветрам не преклонится.

— Скажи мне, друг старинный, как давно сына своего Люта проведывал. Есть ли известия о службе его в дружине Улеба?

— Вестимо, как в Новгород отправился, так ни слуха, ни духа. Не тяни душу, Олюшка, говори, что с сыном моим взбалмошным. Неужто смерть сыскал на чужбинушке?

— Полно те слезы лить раньше времени, жив сын твой, не о том речь вести собираюсь. — Княгиня, с лавки поднявшись, по горнице расхаживает, подолом платья полы подметая, да кольцами височными брякая. Уж сколько лет ей, а хороша, как молодка. Волосы рыжие бусинами деревянными постукивают, глаза зеленые из под ресниц угольных блестят, щеки румянцем залиты, да губы алые, как листья кустов роз, что вдоль стен Царьграда растут. — Донесли мне вести печальные, о том, как сын мой названый с дружиной да Лютом твоим в Византию путь держат. С целью неясной, да помыслами не чистыми. Оттого и знать хочу, правда ли то, о чем на ухо шепчут?

— Есть ли вера шептунам твоим? — Свенельд без спросу на лавку приседает, возрастом почтенным пользуясь.

— Допрежь не врали.

— Надо бы письмо Константину отправить, да просить планы княжича выдать. Коль ерепениться станет, войной грозить. Ежели не с нами, значит, супротив. — Воевода прерываясь, бороду почесывает, о чем-то думая. — Что о сыне моем скажешь, Ольга? Как предателя под меч отправишь, коли подтвердятся слова шептуна твоего?

— Не чего ему боятся, коли заговоров не чинит. Не майся сердцем, покуда не известно, чем сын мой с твоим занимаются.

— А Улеба? Без ведома его да позволения не станет Лют супротив воли твоей идти. — Свое гнет воевода старый, слов Ольги не слыша. — Он в служение княжичу отдан был, оттого и приказы его исполняет.

— Пощады для сына просишь? — Ольга зло к воеводе поворачивается. — Он приглядывать за Улебом ставлен был, да о затеях глупых мне докладывать, а не приказы бездумные юнца горячего выполнять. Почему не донес? Не отговорил? Поперед моих интересов интересы княжича ставит? Разве то не предательство? — Как пламя Перуна княгиня вспыхивает. В угрозах мужчине старому, свою боль выплескивая. Ведь даже в сне страшном не могла Ольга представить, что меж предателем венца княжеского и сыном ее различий не будет. — А коли дело до казни дойдет, то никто ее не избежит. Не твоя кровь, ни моя! — Со словами последними Ольга прочь Свенельда прогоняет, что б в тишине обдумать, как дальше жить, с грузом на сердце не подъемным.

Отрывок из письма Ольги Константину Багрянородному.

"… Дошли до ушей моих известия, что сердце тревожат. Не по умыслу злому, а по неведению, пригрел в тереме своем ты предателей, что против меня зло мыслят. В овечью шкуру сына княжеского, обряжен волк, который стаю свою под удар ставя, хозяином леса стать жаждет. Да будет тебе ведомо, что меж березок тонких и дубов вековых, в буреломах и на опушках лесов наших, нет никого, кто силой своей с медведем тягаться станет. Лишь глупый кутенок, волком матерым себя мнящий, осмелиться тявкать на батьку бурого.

Не стоит в леса наши ходить по грибы да ягоды тем, кто дорог всех не ведает, да щенков не разумных подкармливать, ибо зол и не обуздан медведь, в берлоге потревоженный…."

Гонца в Царьград отправив, велит Ольга дружину снаряжать, да в Новгород выдвинуться. А вместе с ними людей поверенных, что тайны о сыне названном выведают. Коль правду сказал скоморох, да все подтвердится, велено ратникам Улеба силой в Киев везти.

Вестей дожидаясь, томится княгиня в светелке своей, терема не покидая. Уж со всех концов княжества огромного гонцы собрались, галдят, да Ольгу требуют. Та же у окон, ставнями прикрытыми, сидит, ругань их слушает, но не выходит. Нет желания дела делать, да думы думать, покуда сердце за сына не спокойно, да душа, из груди вынутая, поодаль где-то мечется, правду о ребенке любимом признавать нехотя. Святослав, от дел навалившихся обезумев, мать в чувства привести пытается. Каждый день в светелку ее заглядывает, с просьбой подсказку дать, как интересы княжества сохранить, под других не прогнувшись. Ольга ответов не дает, лишь отворачивается, видеть никого не желая. А тут, как на зло, со всех волостей требы приходят. Где хлеб погиб, где волки лютуют, под Псковом вновь разбойники объявились, а близ Перемышля, где хорват избы строит, бунты вспыхивают, которые коль не успокоить пока не поздно, и до Киева доберутся. Уж когда Святослав в отчаянье в поход военный удрать собирается, вести долгожданные, из Новгорода приходят. Казалось, и ждали всего три седмицы, а облегчение сердцу, будто годину тишь стояла. Но нет в вестях тех ни радости, ни успокоение сердцу Ольгиному. Чернушка, что в тереме новгородском Улебу прислуживала, рассказала, как беспокойством маясь, полюбовница княжеская, которая сына ему под сердцем носит, сетовала на судьбу горькую, что выбор предоставила меж богами истинными и любовью Улеба. Позабыв, где спутнице князя язык держать должно, рассказала Услада прислуге своей, что по законам европейским в храме Единого князь новгородский венчаться с ней желает. И будто мало слов чернушки, еще и ратник молодой сыскался, который слышал, как за чаркой меда воевода Лют с князем Улебом диалог вели в пол голоса. Тот солдат любопытен оказался не в меру, вот подслушать и решился, а как смекнул о чем речь ведут, за благо посчитал сбежать, покуда не все услыхал. Всего-то и услышал вояка предложение одно, но и того хватило, что б понять — заговор против Киева побратимы готовят.

Тяжело на душе у матери, что в бесчестье сына убеждают. Хоть бы рядом был тот мальчик маленький, что за юбку держась, ходить учился. Успокоилась бы женщина в объятьях рук сыновних, что за шею хватаясь, с любовью крепче прижимаются. Вырос мальчик, богатырем статным не став, умом живым отличается, да только не во благо семьи своей, а лишь в угоду желаньям собственным голова его служит. Ему бы в Киев вернуться, да сомненьями, что душу терзают, выход дать, а не исподволь, со спины грязью кидаться.