Чтение онлайн

У ее матери был когда-то большой и красочный атлас мифов Древней Греции. Девочкой ей нравилось часами просиживать за ним, представляя себя кем-то из героев или всемогущих богов. Будь она и в самом деле сильной, то ее дом не был бы местом, наполнявшим каждый вдох свинцовой тяжестью, когда не знаешь, получится ли сделать еще один после него.

– Все лишь немного отличается. Тени возвращают Орфею его возлюбленную, но он вынужден молчать, и Эвридика уверена, что супруг оставил ее, что она совсем одна. В конце концов, юноша не выдерживает ее горестных речей, и оборачивается.

– Наверное, она действительно чувствовала себя покинутой, пока оставалась в подземном мире. Вокруг только тени, и она сама – одна из них, – девушка проводит пальцем по обивке автомобильной двери, рассеянно наблюдая, как дорогу все больше заволакивает мглистый туман. Она вырвалась из своего подземного царства много лет назад. Только почему кажется, что его след жирной сажей тянется за ней до сих пор?

– Вас что-то беспокоит? Вы показались мне встревоженной, – что-то в голосе Чиркена словно просит доверять ему, и Сабине хочется сдаться этому мимолетному обещанию безопасности.

– Просто еще раз поняла для себя, что не хочу больше оставаться в городе. Ваше предложение оказалось как нельзя кстати, – она скованно пожимает плечами.

Мужчина качает головой:

– У нас довольно дремучие места, еще захотите сбежать обратно. Связь ловит не всегда, Интернет тоже сбоит, хоть он и спутниковый. Как бы вас на подступах к городу ловить не пришлось, – смеется.

Чиркен шутит, но отчего-то Сабину на мгновение пробирает дрожь – она вспоминает рассказанную им историю о том, как его сын оказался в больнице. Возможно, места действительно дремучие, и кто знает, какие звери там водятся. Звери ли.

– Меня это даже радует, – наперекор собственным тревогам отвечает девушка. – Не хочу ничего знать.

Как легко было бы жить в неведении. Ей было известно, что порой ужасные дни просто стираются из памяти человека. Жаль, что с ней этого так и не случилось. Она помнила из своего ужасного дня все до каждой незначительной детали. Тиканье часов. Смех ребятни за окном. Обои, впитавшие красный цвет. Чужое лицо, искаженное до неузнаваемости, покрытое темными брызгами.

– После произошедшего это неудивительно, – тон мужчины мягко стелется, успокаивая взбудораженное сознание. Чтобы отвлечь ее, Чиркен принимается рассказывать о здешних лесах, животных, их населяющих, – оказывается, территория вокруг возвышенности относилась к охраняемым природным территориям, и он в охотничий сезон даже выполнял обязанности местного егеря.

Голос у него необыкновенный, чистый и глубокий, с множеством оттенков, которые словно акварельные краски, брошенные в воду, сплетаются в единое полотно удивительного рисунка. Сабина чувствует, как бледнеет призрак недавнего кошмара, как хочется закрыть глаза, и погрузиться в эту наполненную теплую мягкость как в одеяло. Она снова почти засыпает, и сны ее обещают быть светлыми, когда чувствует вибрацию в кармане пальто.

На экране смартфона светится 'Лечебница-психиатр'. Солнце наискось ложится на зеркальную поверхность, стирает написанное, сливая все в слепящий глаза блик. Внутри Сабины ворочается липкая досада, смешанная с опаской. Она не любит получать эти звонки.

– Ответите? Я уберу звук, – рука Чиркена тянется к приборной панели, чтобы убавить громкость.

– Спасибо, я недолго.

Отвечать девушке совсем не хочется, но в то же время она понимает, что звонок может быть срочным, и пересиливает себя, нажимая на кнопку принятия вызова. В динамике неразборчиво шуршит, раздается щелчок, после которого до нее доносится знакомый голос.

Сабина слушает, и чужие слова долетают до нее как будто издалека, не складываясь в общий смысл, а как бы существуя сами по себе. Почему, ну почему ее жизнь продолжает превращаться в дурное искажение кривых зеркал, где линии изломаны, а образ словно из детских кошмаров?

– Как она могла узнать? – девушка закрывает глаза, не в силах справиться с подступившим к горлу комком из неразборчивых чувств. – У нее же нет доступа к телефону.

Рука крепче сжимается на металлическом корпусе, пальцы белеют, как белеют и сжатые вместе губы. Однако, когда Сабина отвечает, ее голос лишен какого-либо раздражения:

– Постараюсь, – внутри нее словно камнепад, опадающий в пропасть, тянет и сосет под ложечкой.

Она прощается с врачом, и какое-то время продолжает смотреть на потухнувший экран телефона. Ладони почти не чувствуются, будто их надолго оставили в ледяной воде.

Взгляд Чиркена, пытливый, но ненавязчивый, девушка чувствует почти что кожей. Так орнитолог может наблюдать за интересной птицей, изучая ее повадки и пытаясь предугадать следующее движение.

Расслышал ли он разговор? Если да, то что об этом может подумать? Сабине не хочется, чтобы спутник знал о том, где сейчас ее мать. Она ненавидит вопросы, которые следуют за этим.

Однако мужчина, сознательно или нет, уводит разговор в совсем иное русло:

– Вы рисуете?

Неужели это все, о чем он спросит? У Сабины не сразу получается переключиться на новое обсуждение, она какое-то время собирается с мыслями.

– Мне больше нравится наблюдать за тем, как рисует кто-то еще, – все же говорит она.

– Вот как. Наблюдение порой требует большой выдержки. Хочется вмешаться в процесс. Направить его своей рукой, – мужская рука вновь тянется к магнитоле и возвращает в салон звучание музыки.

У Сабины остается впечатление, что мужчина хотел сказать о другом, но спросить напрямую она не решается, и просто молчит. Чиркен же снова благодушно улыбается и продолжает:

– Буду рад увидеть вас в своей мастерской – думаю, вам там понравится. Может быть, захотите приобщиться к процессу. Могу дать несколько уроков.

Девушка прочищает горло, чувствуя необъяснимую робость, прежде чем ответить:

– Я училась когда-то, – ей приходится приложить усилие, чтобы совладать с дыханием, прежде чем закончить. – Моя мать была художницей, как и вы, и рисовала дома.

Говорить о матери сейчас особенно тяжело, и Сабина не понимает себя – зачем она вновь и вновь обращается к ее образу в своей памяти? Почему не может стереть, забыть…бросить? Как та бросила ее.

Воспоминания бритвенной кромкой касаются разума, сворачиваются тугим клубком. Дни, когда дома были только они вдвоем, и мама рисовала. Раскладывать краски и кисти она всегда поручала Сабине, и девочка долго и обстоятельно укладывала все по цветами и размеру, в то время как мама подготавливала холст. Первым шел подмалевок, кончик кисти легко прикасался к грунту, оставляя пятна будущих силуэтов. Мама была разговорчивее, чем обычно, и рассказывала, как работать со светом и тенью, накладывать и смешивать цвета. Только в эти мгновения Сабина чувствовала, что она может порадовать ее, что она для нее настоящий человек, а не чужая тень, случайно приставшая к ее собственной.

Вопрос Чиркена возвращает ее из размышления:

– Как зовут вашу маму? Может, мы где-то пересекались, рабочий круг у нас довольно узкий.

Неясное сожаление скатывается по языку легкой горечью. Многие в городе знали имя ее отчима, но немногие слышали о матери до того дня, как ее осудили за убийство мужа.

– Марина Шолох, это ее девичья фамилия.

Мужчина молчит недолго, но пауза все равно кажется слишком длинной.

– Не слышал о такой.

Сабина наблюдает за мужчиной и сразу чувствует, что он лжет. Она знает это по еле заметному изменению тона его голоса, напряжению, охватившему пальцы, сжимающие руль, небольшому отрыву спины от спинки водительского кресла. Единственное, чего девушка не может понять, солгал ли Чиркен еще в чем-то.