Цветок печали и любви
Шрифт:
– Так этот твой Лещинский наверняка сам масон! – Алешенька, мой глас народа, шумно расставлял все по полочкам. – И решил продвинуть свою шоблу за счет великих.
– Он же, наоборот, их разоблачить хочет! И потом… если он масон, то зачем ему наш конкурс?
– А затем же, что и тому немцу с Романовыми под мышкой! Давай еще поучаствуй в чьей-нибудь канонизации… делать тебе нечего! Тебя втягивают в мутные политические игры!
– Ничего себе! Значит, я важная персона?! Ура! Но обидно, что никто об этом не знает… Один душка Лещинский!
– А когда узнают, будет поздно. Бац – и ни дятла тебе, ни бобра. Один черный ворон…
«Лида, разогревай!», или Квантовый скачок
Мне всегда было интересно – родители, которые растят детей с участием бабушек и дедушек, более инфантильны, чем те, что проходят этот путь бесстрашно-самостоятельно? Вообще не представляю, как они управляются… И каково ребенку расти в генеалогически одномерной любви. Хотя кто-то и такой лишен! И быть может, существуют родители-оркестры, владеющие перевоплощением не хуже индийских богов, и с ними никого больше не нужно, я не спорю! Но лично я не стала бы собой без бабушки Зои, и Митя тоже без своих – Лиды, Клары и Севы. И даже дедушка Вадим, старик-лесовик, вредный пьяница и изготовитель биологического оружия в виде переваренных несъедобных консервов, тоже сыграл свою роль. Но даже простое перечисление заставляет меня зависнуть над пропастью несправедливости любого повествования. Состоит она в том, что самые любящие и преданные занимают в нем меньше всего места. А иной раз и вовсе оказываются не упомянутыми. Причина понятна – нет конфликта, а ведь он основа сюжета. Конфликт, интрига, напряжение… Но те, кто нас любит, – иные источники. Они наш воздух, земля, вода и огонь. Любовь, когда она врожденна, привычна, очевидна, встает в ряд естественных стихий. Описание ее сродни пейзажной лирике – скучно… Это выдуманного персонажа можно вылепить колоритно, дерзко и смешно. А реальный человек-источник, любимое создание Божье, не станет подстраиваться послушным кирпичиком для твоей фабулы, желающей угодить чьим-то обыденным ленивым вкусам. Так что не будет, не будет сейчас интересно!
Сейчас будет о том, как Клара взяла у меня Митю, когда мы его привезли из роддома, а Трейси трепетно встала на задние лапы, волнительно принюхивалась и виляла своим ротвейлерским хвостиком-обрубком со скоростью пропеллера. Она всем своим видом говорила: я тоже, тоже его ждала, покажите его и мне, и мне! Митя заплакал. Точнее, взревел. А Клара его развернула – она знала, что делать, и это было великим моментом. Когда кто-то знает, что делать, – это ни с чем не сравнимо…
Как водится, у нас в тот момент обитал очередной маргинал, уголовник и просто неприятный мужчина, которого Митин папенька решил перевоспитать трудотерапией и посильным приобщением к креативу, то есть к участию в беспорядочном ремонте нашей новой съемной берлоги. За еду, жилье и прочие бонусы. Если забегать вперед, то бонусом явились украденные у одного из наших гостей доллары. Сколько – не помню. Помню, что жертва ограбления, человек, сам однажды отсидевший – но мужчина приятный! – искренне недоумевал: мол, почему же он просто не попросил? Я бы ему дал! Помнится, в тот неловкий момент у меня на языке вертелось название детектива Агаты Кристи «Почему они не попросили Эванс?». Вечно я реагирую на стресс неуместным литературным буриме…
Главное во всем этом, что от всех приятных и неприятных субъектов нас спасла Лида. Когда до меня, наконец, дошло, что ведь… ребенок! Уходите прочь, перевоспитуемые! Сил нет уже видеть ваши дармоедские рожи! Не до вас сейчас! Но прогнать в никуда – как можно… Мы ж Достоевского читали. И Лида все «рожи» забрала к себе. Она искренне верила в их безопасность, невиновность и заблудшесть. Или не верила, но приняла удар на себя. Она всегда так делала, она же бабушка из космоса, она же космические корабли строила и станцию «Мир», а еще в ЦУПе работала, и в Шереметьево. А самолеты при ней не падали, между прочим! И космос фурычил, как нужно! И все держалось на ней: и приютит, и заготовок домашних наделает, и тортов напечет, и накормит до отвала, и спать уложит, и даже от собственного сына меня укроет, когда он в бреду! Не устану повторять, что самый надежный отечественный бренд – это русская бабушка. Вот кто никогда не подведет, и детей неразумных от самих же себя спасет, и на пенсию, которую в носок копейка к копейке копит, всю семью вытянет в Смутное время, и внуков на ноги поставит… В эпоху перемен без бабушек рождаться опасно.
Хорошо, с бабушками все понятно. А мы что за никчемыши? Очередное потерянное поколение, порубленное в капусту девяностыми годами? Или, как говорит почитаемый мной критик Давыдов, поколение незамеченное. Призрак! Но незамеченное кем, позволю я себе спросить? Да тем же поколением, только другой его частью. Приспособившейся. Мы – неугомонное сердце и легкие, измученные исканиями, самоедством и делирием, а они – место, на котором сидят. Причем крепко сидят, заткнув собой поток свежей энергии и подгребая под себя все, до чего могут дотянуться. Сердчишко-то и легкие – легко воспаряющие, воспитанные в семьях шестидесятников в идеалах гуманизма, а, так сказать, корма телесная – неподъемная и хамелеонистая. Этой когорте и гуманизм чужд, и бабушки не нужны. Они могут прикинуться внезапно милосердными, но только если им что-то из-под тебя нужно. Вот такое интересное поколение получилось, в котором задница чувствует себя важнее и увереннее сердца. А может, так оно всегда происходит?
Но вернемся… Если Лида – бабушка космическая, то Клара – литературно-музыкальная. Бабушка-поклонница. Ну разве что только рэп она не слушала, но считала, что Yesterday Митя исполняет на флейте лучше, чем автор, пока того еще не украли масоны по версии «Дятла и Бобра». Однако Клара такова, что писать о ней невозможно – мой синдром никчемыша зашкаливает. Хотя бы просто потому, что не могу совладать со словом – все не то, не то! А она меж тем составила сборник Митиных афоризмов. Она, абсолютный апологет классики, полюбила Митин джаз. Она для меня – автор канонической шарлотки и пирога с клубникой или малиной по-сысертски. Нужны ли кому-то эти подробности? Где ты, Пруст, которого я так и не прочитала! Но бывает у текста такая энергия, что мы его знаем генетически, врожденно – если, конечно, родимся у Клары, как я… Она все читала за нас!
У нее поэтический нерв, она даже супам – ухе, солянке, борщу etc. – посвятила венок сонетов, что уж говорить о тех, кого она любит или ходит слушать в филармонию.
А еще у нее было много-много картонных заводских коробок с виниловыми пластинками, они стояли вертикально стройным рядком на полочке ее специального музыкального шкафчика. И каждая коробка была подписана, Клара – фантастический аккуратист, и это не передалось никому! Первые четыре коробки читались как «Бах. Бах. Бах. Бах»… Потом шли, кажется, Моцарт, Бетховен, Шопен, Шуберт, Шуман – кого на целую коробку не набирается, тот делит ее с коллегой по эпохе. Я-то по букве «Ш» запомнила, а у Клары все строго… Тут следует сделать ремарку о том, что я выросла в доме, где был знаменитый на весь наш город магазин грампластинок «Мелодия». И вот эта «Мелодия», в отличие от Клариной аккуратности, передалась Мите по наследству и проявилась, когда винил пережил забвение, винтажный взлет и снова оказался на коне. Они вместе с подругой, прекрасной Лизой по прозвищу Дубик, ходили по антикварным лавочкам в поисках настоящего лохматого джаза. Думаю, это лучшее начало любви…
Итак, одна бабушка, Лида, дала Мите дом в космическом Королёве, Сева и Клара вслед за Зоей – дали ему дом в уральской Сысерти на незабываемые лёта. А я, получается, не дала дом. Только иллюзию, временное пристанище, съемный угол, веселый, бодрящий иероглиф неимения. Если есть в языке Будды иероглиф недеяния, то почему бы и неимению не быть? К счастью, дети не чувствительны к вопросам владения недвижимостью. О чем живое свидетельство – 10-летнее Митино сочинение о маме, сохраненное заботливой Клариной рукой:
«…Моя мама писатель, она пишет про людей всяких там хороших и плохих, может быть. А еще она очень трудолюбивая. Мы постоянно переезжаем туда-сюда, туда-сюда и так далее. И мама очень быстро собирается. Когда я уезжаю на летние каникулы, мама быстренько переезжает. И когда я приезжаю обратно, я уже в новой квартире, а прошло всего три месяца. Вот какая моя мама быстрая…»
Алеша Ангус уже почти сделал Мите дом. Но так вышло, что не успел. Уже было вот-вот… но не успели мы, «мамин друг» и «быстрая мама».
У нас в ходу не было постылых слов вроде «отчима» и «свекрови», кстати…
Теперь о дедушках. Думаю, что Сева – из серии «кто знает, тот молчит». Он давно перестал быть тем моим папой, которого я знала в детстве и юности. Многие знания – многие печали потому что! Да и не только в печалях дело… Сева ведь ученый, физик-теоретик, доктор наук, профессор и так далее. Однако регалии ничего не объясняют. Впрочем, так же, как и темы его специализаций: полупроводники и полуметаллы, ферми-жидкостные эффекты, ядерный магнитный резонанс… Но где же во всем этом затерялось слово «квантовый» – ведь я училась читать по корешкам Севиных книг, где оно было в разных вариациях и сочетаниях! Теперь это важное для меня слово – проводник в другие миры, в которые я поверила. Кто бы мне сказал тремя годами раньше, что я буду жадно изучать статьи про квантовую запутанность, эффект наблюдателя, принцип неопределенности Хейзенберга… Я ничего в этом не понимаю, мои мозги размазаны по черепушке от внутреннего Большого взрыва, и я всего лишь растерянный гуманитарий, которому нужно вопреки свинцовому мороку очевидности знать, что его ребенок жив в параллельном мире.
А ведь эти миры предположили физики, хотя я раньше думала, что писатели-фантасты. Но оказывается… словом, однажды мне попался на глаза фильм «Кроличья нора». И там мальчик, умный, терзаемый виной мальчик говорит осиротевшей матери: «Если вы верите в науку, тогда, конечно, эти миры для вас существуют…» Если вы верите в науку! Вот что меня окатило ледяной, но живой водой, полоснуло антиподом бритвы Оккама. И тогда вот что мне вдруг пришло в мою дыру вместо сердца, в мой взорванный мозг. Этот страшный вопрос, который так садистски мучил меня, – почему именно Митя? – этот вопрос, который пытался заставить под пытками горя сознаться, что… получается, лучше, чтобы кто-то другой?!! – вот этот страшный вопрос вдруг потерял всякий смысл. Потому что… смертоносная гадина выбирала не между Митей и кем-то еще, а между Митей и Митей. А это, согласитесь, уже совсем другое дело… Да, можно долго спорить, кто он – твой квантовый двойник и что это уже не совсем ты, но сие уже детали по сравнению с тем, что бездна вдруг ослабила хватку…