Чтение онлайн

— Папаша Мулон... — начал я.

Он повернулся ко мне. Его поджатые, выцветшие губы дрогнули. Видно было, что его терзает какая-то тяжкая, глубоко скрытая боль.

— Сынок...— выдавил он из себя, и мне показалось, что старик с трудом удерживается от слез. — Сынок, Белки больше нет...

— Белки?!

— Да...

Наша Белка! Эти слова просто оглушили меня. «Белки больше нет!» — тревожно звенело в ушах. Доброй Белки, работяги Белки, на которую мы так надеялись, от котором так много ждали, больше нет... Ведь именно для нее мм сделали это гумно. Для нее старые друзья Мулона громоз* дили возле гумна высокие стога. Да, да, для нее, ибо Белка, а не кто-нибудь другой должна была выбивать своими копытами зерно из колосьев!..

И вдруг — Белки нет...

Ушла из нашей жизни белая работящая кобыла, исчезла, как чудесный недосмотренный сон, сулящий несметные богатства.

Нет, мы не ждали от Белки богатства. Мы ждали от нее только хлеба. Кусок хлеба. И чуточку тепла для зимы.

Никто не сумел сказать, от чего она пала. Одни утверждали, что ее укусила змея — вокруг морды у нее был большой отек. Другие считали, что от старости.

Так или иначе, но ясно было одно: Белки больше нет!

С этого дня Меченый, рыжий мой жеребеночек, стал сиротой.

Теперь он постоянно крутился возле шалашей, путался под ногами и жалобно, тоненько ржал. Должно быть,

67

плакал, искал свою мать. Ну конечно, плакал по ней...

Он заметно похудел, как-то вдруг весь сник, высох. Глаза у него словно выскочили из орбит и казались теперь круглыми, круглыми и... испуганными. В них затаилась немая звериная грусть.

Все гнали его прочь, всем он надоел. Дети таскали его за хвост. А кое-кто даже попытался прокатиться на нем верхом. И все над ним смеялись.

— Да не мучьте вы его, ребята, — уговаривал их папаша Мулон. — Разве вы не видите: от него остались только кожа да кости. Пусть хоть помрет спокойно.

Кое-где у Меченого появились проплешины.

— У него короста, короста! — однажды, заметив это, закричали ребята и умчались прочь.

Вот тогда-то его оставили наконец в покое.

Никто больше не обращал на него внимания. Даже панаша Мулон. Для него Меченый уже не существовал: старик был уверен, что без матери жеребенок все равно не выживет. Ребята не любили его: их пугала короста. Худой, грязный и некрасивый, он походил теперь на призрак. Но я... я не отказался от него. Я знал: Меченый не

умрет. Нет, не умрет! Он вырастет и станет настоящим конем.

Каждый день я заботливо кормил его и поил. Каждый день приносил ему хлеб, собирал молодой клевер на лугах. Маленький огненно-красный жеребенок как-то нехотя, медлительно жевал корку за коркой, травинку за травинкой...

— Да не трать ты на него время, сынок, — иногда говаривал мне старик. — Оставь его в покое. Разве не видишь, какой он?..

Я молчал. И продолжал за ним ухаживать. Верил: Меченый все же устоит на своих тоненьких ножках и вырастет!

И жеребенок, будто читая мои мысли, постоянно тянулся ко мне, бегал за мной, как собака, искал. Должно быть, понял, рыжий бесенок, что среди всех этих людей только я

68

его единственный и настоящий друг. Недаром лишь один я верил в него.

За нашим летним поселком лежали дремучие хвойные леса и густые темно-зеленые рощи. В лесах было множество полянок с буйно растущей травой. Там было всегда прохладно и даже влажно, ибо солнечные лучи добирались туда только в полдень. Отведу, бывало, Меченого на одну из таких лужаек и оставлю попастись: вот тебе трава, жеребенок. И здесь нету никаких ребят — никто не будет дергать тебя за хвост или влезать на спину. Вот тебе и вода в родничке. Одним словом, здесь есть все, что тебе сейчас нужно.

Он был свободен, как ветер, и одинок. В этих глухих уголках чащобы его никто не мог ни обидеть, ни ударить, ни ожечь презрительным взглядом. Только лесные зверушки да птицы составляли ему компанию. И Меченый спокойно щипал сочную траву, скакал, бегал по мягкой земле и — удивительное дело! — принимался даже резвиться.

Иногда мы не виделись по нескольку дней. Меченому, видимо, нравилось подобное уединение. Недаром он частенько не возвращался к вечеру в табор, оставаясь на ночлег в лесах Мадры. И с каждым днем он наливался силой: провалившиеся было бока снова напружинились, тощие его ножки окрепли и теперь куда увереннее носили его по зеленым лужайкам. Его некогда тусклая рыжая шерсть вновь засверкала на солнце, и по цвету она стала смахивать на спелую малину. К Меченому возвращалась прежняя резвость, проказливость и неиссякаемая энергия.

¦ Эй ты, друг мой, Меченый! Пасись и расти, а со временем станешь большим и красивым конем!»

Встречи наши всегда были радостны. Я долго гладил его и шептал ему разные ласковые слова, будто был он не жеребенок, а все понимающий человек. На прощание Меченый весело ржал, терся о меня мордой, моргал своими круглыми добрыми глазами и вдруг срывался с места и

70

уносился прочь по бесчисленным, только ему одному известным тропам Мадры.

— Поиграть хочется, да? Ну давай я тебя догоню!

И вот я бегу вслед за ним, пытаюсь его догнать...

Меченый скачет и прыгает, как заправский олененок,

и нередко я первый выбываю из игры. А он, хитрюга этакий, скрывается в непроходимой чащобе, и напрасно я зову и ищу его. Он не только не желает возвращаться, но даже голоса не подает...

В этих играх передо мной открылся новый, доселе не знакомый мне мир, притаившийся в густых зарослях Мадры. Едва я входил в лес, как множество каких-то пестрых птиц выпархивало мне навстречу с призывным посвистом: не желаешь, мол, поиграть с нами в прятки?.. И я долго, часами бродил по этим еловым рощам, полным загадочных звуков, шорохов и увлекательных, но еще неизвестных мне тайн.

XIV

Пришло время молотьбы, и сразу же стало шумно и весело. С раннего утра и до позднего вечера над гумном не затихал многоголосый шум; лошади неустанно кружили вокруг столбов, а погонщики весело кричали им что-то странное, озорное и вовсе не понятное мне:

— Бака, бака, бака! Йо, йо, йо! Обррр!..

Пока взрослые молотили на гумне, мы, ребята, гоняли во весь дух по соломе или мчались в рощу собирать орехи. Их скорлупки уже начинали трескаться, и под ними виднелись темно-коричневые твердые ядрышки, оплетенные сеткой из красноватых прожилок.

Теперь и деревенские ребята проводили целые дни на гумне. До позднего вечера они кувыркались на соломе, прятались за стогами, играли в разные игры.

Как-то вечером я опять повстречался с конопатым и с его дружками-приятелями. Теперь они вели себя по-ино¬

71

му. Их прежняя враждебность сменилась степенным достоинством. И хоть видно было, что относятся они к нам с тем же чувством превосходства, с каким хозяин-богатей относится к нанятому им батраку, настроены они были мирно, чуть ли не дружески.