Чтение онлайн

С рисовых полей доносилось лягушачье кваканье. На лугах монотонно трещали сверчки, словно переламывая тоненькие сухие травинки. Ночь раскидывала над равниной свое темно-синее покрывало. И вместе с наступающей ночью ко мне незаметно подкрадывалась тихая, безмятежная грусть, навеянная чувством острого одиночества.

Невеселым возвратился я под старую иву. Но когда доедали мы с папашей Мулоном свой скудный ужин, до нас вдруг донеслись знакомые переливчатые звуки. Сомнений не было: это пела в ночи скрипка Рапуша.

Я вскочил:

— Ура!.. Вернулись!..

Старик ничего не понимал:

— Кто вернулся?

— Рапуш и Насиха.

— Ну и что?

— Как что?.. Они же не знают о нашем жеребеноч* ке! Побегу к ним и все расскажу!

Мулон улыбнулся. В последних отблесках позднего заката я увидел, как бронзовое его лицо словно бы просветлело. Так случалось всегда, когда он замечал, что я доволен.

— Что ж, беги к ним, сынок, поделись своей радостью.

Оказывается, они успели все разузнать и без меня. Пока

я поджидал их на тропинке, они вернулись другой дорогой.

41

Насиха уже повидала жеребенка, а Рапуш даже погладил его.

— Теперь, Таруно, у тебя есть красавец жеребенок, — обратился ко мне слепой музыкант, и в его тихом, как обычно, голосе я уловил вдруг взволнованные и вместе с тем озорные нотки. — Насиха мне сказала, что он яркорыжий, чуть ли не красный, а одна нога у него белая, верно?

— Верно...

Но тут ввязалась в разговор Насиха и с торжеством заявила:

— Вот и надо было верить моей маме, Таруно. Говорила же она тебе, что ты будешь счастлив. Значит, она не соврала...

— Но ведь жеребенок родился на свет не потому, что кто-то погадал на красной нитке, — невольно возразил я.— Белка — его мать. Она-то и родила его. А если бы не было кобылы, то не было бы и жеребенка. Разве не так?.. Еще никто не видал, чтоб жеребята падали прямо с неба. Это тебе не град...

— Неужели даже и теперь ты не веришь маме? Неужели ты не рад? Вон какой у тебя красивый жеребеночек!..

— Конечно, рад, — признался я. — Очень...

Потом, словно высказавшись до конца, мы разом умолкли. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: ведь подлинная радость всегда немногословна. И когда все сказано, все переговорено, тебя обычно охватывает, переполняет, захлестывает несказанно приятное чувство, у которого нет ни имени, ни названия.

После долгого, затянувшегося молчания Рапуш снова заговорил:

— Знаешь, Таруно, твоего жеребенка нужно как-нибудь назвать, придумать ему имя. И чтоб оно было красивое... Всем жеребятам, даже совсем маленьким, сразу дают имя.

Предложение Рапуша пришлось мне по душе. Жеребенка и в самом деле нужно было как-то окрестить.

42

— Погоди, а кто жеребенок-то: он или она? — спросила Насиха.

Мы с Рапушем чуть не лопнули от смеха. Вопрос и вправду прозвучал очень смешно. Отсмеявшись, я ответил:

— Мужчина.

Сначала мы думали, что придумать ему имя — плевое дело, однако быстро убедились, что это не так просто.

Мне подумалось, что лучше всего назвать его Рыжиком — как раз под масть. Но разве мало на свете рыжих жеребят? Сколько угодно! Ими хоть пруд пруди! Нет, не годится.

— Белоногий, — предложила Насиха. — Белоногий! Разве плохое имя?

В общем, мне оно понравилось, и все-таки это было не то, что хотелось. Ведь имя должно быть необычным, запоминающимся, простым и в то же время броским. «Белоногий» не подойдет, потому что нога у него не вся белая, а только до колена... И только поэтому так его назвать? Нет, не годится.

Да и Рапуш ничего не сказал: значит, и он молчаливо отвергает предложение Насихи.

Но девочка тут же выкрикнула другое имя:

— Мишка!

Нет, тоже не подойдет. И вот почему: в прошлом году я повстречал одного Мишку — безобразного, тощего, полуслепого одра. Этот самый Мишка рухнул в канаву у края дороги и больше не встал.

— Нет уж, я вовсе не желаю, чтобы мой жеребенок похож был на ту клячу! — возмущенно выпалил я.

— На какую такую клячу? — удивилась девочка.

— На ту самую... на прошлогоднего Мишку. Помнишь Мишку, который свалился в канаву?

— Тоже мне, знаток нашелся!.. Сравнил нашего жеребеночка с тем Мишкой. Да ведь прошлогодний Мишка просто дряхлая развалина, обтянутая кожей. У него можно было пересчитать все ребра, да еще и глаза у него вечно гнои¬

43

лись. А наш жеребеночек молоденький. Ему расти да расти. Главное, чтоб имя у него было красивое!

— Ну уж нет, дудки! Все равно мне не надо никаких Мишек...

Пока мы спорили с Насихой из-за Мишки, Рапуш молчал. Сам же первый предложил придумать имя жеребенку, а теперь вдруг в кусты! Будто его совсем не интересовало, как назовут малыша. Он даже не пожелал ввязаться в наш спор, а думал бог знает о чем. Но вскоре я убедился, что был кругом неправ.

— На какой-то ярмарке мой брат видел хорошую лошадь, самую лучшую на всей ярмарке. И кроме ее хозяина — парня с гор, никто не осмелился сесть на нее. Лошадь была полудикой, сильной, красно-рыжей, словно огонь, и быстрой как стрела.

¦Красно-рыжей, словно огонь...» — молнией пронеслось в моей голове, и я тут же крикнул:

— Огонек!..

— Погоди, — прервала меня Насиха и повернулась к Рапушу: — А как звали ту лошадку?

— Ее звали «Меченый».

Не знаю почему, но имя это сразу же понравилось мне. Даже больше, чем Огонек. Оно было звучное, яркое, будто созданное специально для моего жеребенка.

Насиха, не откладывая дела в долгий ящик, тут же торжественно возвестила:

— Кто за то, чтоб жеребенка назвать «Меченый», поднимите руку!

— Меченый, только Меченый!

На равнину опустилась бархатная летняя ночь, наполненная шепотом деревьев, шелестом трав, какими-то другими далекими, неясными звуками. В ее таинственные шорохи вплеталась мелодичная песня скрипки Рапуша.

Безоблачное небо было густо усыпано звездами, от реки ленивыми волнами набегал свежий ночной ветерок, охлаждая наши возбужденные лица; и казалось нам, будто он,

44

подхватывая на лету эту рыдающую мелодию скрипки, разносит ее по всей тихо шепчущей равнине.