Цветы нашей жизни
Шрифт:
Дальше – больше. Анечка, пытаясь эпатировать родителей, учителей и доказать, что она не пай-девочка, отправилась пить пиво на крыльцо районного отделения милиции. Была схвачена, доставлена в детскую комнату. Отделалась легким испугом, конечно, дальше дело не пошло. Но родители пережили это, мягко говоря, тяжело. Им казалось, что жизнь кончилась. За считаные месяцы их послушный, замечательный, супергениальный ребенок, надежда семьи, превратился в исчадие ада. На вопрос «что делать?» Анечкиной маме дал ответ школьный психолог, причем ответ предельно точный: оставить девочку в покое, не пытаться ее контролировать, опекать, не ходить за ней шаг в шаг. Разговаривать с ней, как со взрослой, – не спрашивать об уроках, а разговаривать на отвлеченные темы – о книгах, фильмах, музыке, например. «Ее бунт направлен на то, чтобы доказать вам, что она взрослая и самостоятельная. Что она не нуждается в вашем постоянном контроле. Вам надо принять это и показать Ане, что вы это поняли».
Мама пыталась возражать:
– Но как же я буду следить за ее учебой?
– Вам сейчас надо думать не об оценках, а о том, как не потерять окончательно доверие дочери. В конце концов, отвлекитесь, займитесь собой. Перестаньте жить только жизнью дочери. – Психологи умеют быть жесткими.
Уж не знаю, чего это Анечкиной маме и другим родственникам стоило, но они последовали советам специалиста. Не сразу, очень медленно, ситуация начала исправляться. Аня убедилась, что всем все доказала, и успокоилась. Поступила в институт, стала встречаться с молодым человеком.
А мама вспомнила, что когда-то получила диплом бухгалтера, и пошла работать. Полагаю, сотрудники бухгалтерии не очень рады такому подарку – в коллективе непросто терпеть человека, который считает себя истиной в последней инстанции и навязывает свое мнение остальным. Но это история для другой книги .
Совет пятый
У твоего ребенка должна быть счастливая мама
«С тех пор, как родила, себе не принадлежу». «Ни одного отпуска спокойно не провела». «Как хочется жить для себя». Как часто мы это слышим от измученных жизнью приятельниц, коллег и родственниц. Да что там – слышим! Как часто мы сами это говорим! Да, необходимость делать то, что надо, а не то, что хочется, принадлежать не себе, а кому-то другому, – самое тягостное, что может быть. Что тут посоветуешь? Во-первых, не делай, чего не хочется. А уж если делаешь, постарайся это полюбить. Как говорится, расслабиться и получить удовольствие.
Знаю, многие сейчас подумают: «Ишь, какая умная! Легко сказать!» Не стану утверждать, что сделать это тоже легко. Но вполне реально.
Просто если воспринимать материнство как обязанность, как крест, то этот крест вас рано или поздно придавит. А ведь быть мамой – не профессия, а радость.
К сожалению, очень часто молодые мамы настолько напряжены, так стараются все сделать на «отлично», что никак не могут получить кайф от материнства. Они просто еще не умеют относиться к каким-то вещам со здоровым пофигизмом. Это приходит со вторым, третьим ребенком. А если ребенок единственный? Надо ловить момент – второго шанса не будет.
Когда я слышу разговоры о необходимости «забыть себя ради ребенка», всегда вспоминаю анекдот, скорее похожий на притчу. В одном местечке жила очень бедная и очень многодетная семья. Отец семейства денег почти не приносил, и мать из кожи вон лезла, чтобы прокормить детей. Когда она поняла, что завтра, в крайнем случае послезавтра, залезет в петлю, то пошла к ребе – просить совета. Тот ей совет дал, и она немедленно отправилась его исполнять. Вечером дети обнаружили, что мать не хлопочет по хозяйству, не воспитывает их по обыкновению криком и подзатыльниками, а сидит в закрытой комнате. Им стало интересно, что происходит, они открыли дверь и увидели, что она сидит и… ест халву. Халву! Которой они, дети, не ели тысячу лет и о которой мечтать не смели! На их возмущенные вопли: «Мама, что ты делаешь?!» она с просветленным лицом ответила: «Тихо, дети! Я делаю вам счастливую мать!»
Не забывай о себе, ешь халву – вызови няню и отправься в салон, уговори бабушку посидеть с детьми и сходи с мужем в театр. Если бабушка готова совершить не единоразовый, а многодневный подвиг, поезжайте в отпуск вдвоем с мужем. Главное – чтобы при этом тебя не мучила совесть. Ты не покинула малюток ради прихоти и из эгоизма – ты делаешь им счастливую мать!
Моя приятельница Наташа с детства была отличницей. Знаете, в каждом классе есть такие девочки: у них самые ровные буквы в прописях, самая аккуратная форма, которая, кажется, даже никогда не мнется. Они всегда готовы к уроку, на любой вопрос учителя знают ответ и навзрыд рыдают из-за четверок, поэтому учителя предпочитают ставить им пятерки во избежание нервного срыва.
У Наташи все было расписано: окончить школу с золотой медалью, институт с красным дипломом, потом – выйти замуж за высокого и стройного молодого человека, желательно блондина, разумеется, из хорошей семьи, родить ребенка, непременно вундеркинда.
И с обычным своим прилежанием и скрупулезностью она эту программу стала выполнять. И все шло как по маслу, пока не родился Петечка, которому была уготована участь вундеркинда. Перед его рождением Наташа проштудировала массу литературы, так что к рождению сына была теоретически вполне подкована. Одна беда – Петя совсем не хотел соответствовать среднестатистическим нормам. Он категорически не желал есть по часам, спать по расписанию, начал улыбаться, первый раз сел и встал на ножки совсем не тогда, когда его маме обещали в книгах.
Но главное – Петя категорически не желал становиться вундеркиндом. На все методики раннего развития плевать хотел с высокой колокольни. Кубики Зайцева, которые Наташа клеила по ночам и «начиняла» фасолью, монетами, пробками – и всем остальным, чем велено, валялись по квартире, потому что Петечка норовил поиграть ими в футбол, а лучше – разорвать и засунуть содержимое в рот. По всей квартире были развешены стикеры с названиями предметов на русском и английском. Но сколько Наташа ни подносила или подводила сына к этим стикерам, он категорически не показывал, где window, door, chair, – только жизнерадостно улыбался. У него вообще был легкий характер, он постоянно улыбался – такой солнечный мальчик. А Наташа мучилась: программа стояла на месте. Она с ног сбивалась, по ночам не спала, клея кубики, рисуя карты и разучивая песенки-потешки, чтобы наутро спеть их с Петей. Она лелеяла план водить годовалого ребенка на развивающие занятия, но Петя как чувствовал – едва приходило время собираться на эти самые занятия, он немедленно засыпал, и добудиться его не представлялось возможности.
На детской площадке Наташа познакомилась с Таней и ее дочерью Викой. Таня была компанейской, веселой девушкой, производила впечатление веселой и беззаботной. Наташа, глядя на нее, недоумевала: откуда такая легкость? Она уставала так, что к вечеру валилась с ног, не было сил ни на что. А Таня спокойно сажала дочь в рюкзачок и шла с ней на выставку, в кафе с подружками, даже иногда в кино.
Наташа слушала все это с ужасом: «А микробы? А вдруг ребенок пропустит время еды? А если девочка заплачет? Будет же неудобно!» Таня по этому поводу «не парилась». Это вообще был ее девиз – «Не париться, не напрягаться, получать от жизни удовольствие». Вика ела, когда хотела, спала, когда хотела и, чаще всего, что хотела, если изъявляла желание ползать по земле, мать ей разрешала («Зачем нервировать ребенка? Руки всегда можно помыть, и потом, в природе грязи нет»). Наташа всегда была в напряжении – вовремя все сделать, накормить, уложить, отвести к врачу. А еще – запретить, не разрешить. «Я все время жду, что он еще такого сделает», – жаловалась она на маленького сына. А Тане Наташа завидовала. «Я так не могу», – повторяла она. И однажды ее муж, высокий стройный блондин из хорошей семьи, которому надоело это постоянное напряжение, непрекращающиеся Наташины сетования на то, что Петечка не хочет развиваться, а хочет, по всей видимости, быть самым обычным ребенком, не выдержал и в ответ на ее «не смогу» довольно жестко ответил: «А ты смоги! Ну отстань же от него! Неужели ты не видишь – у нас замечательный ребенок: веселый, улыбчивый, живой. Ну выключи уже девочку-отличницу и давай попробуем жить с тем, что есть. Не будем ставить рекорды». Наташа даже не сразу поняла то, что услышала. То есть как – отстать? То есть как – обыкновенный? Ей понадобилось время, чтобы осознать: а муж прав! К чему эти жертвы? Первым делом она нашла няню – самую обычную женщину, добрую, немолодую. Она не знала ни слова ни на одном иностранном языке, да и в русских словах не всегда верно ставила ударения. Но Петю любила как родного. А Наташа вышла на работу – здесь все было привычное и знакомое, здесь не было кубиков Зайцева, и здесь она была незаменимым сотрудником, девочкой-отличницей, которая все делает лучше всех.
Домой она шла с радостью – знала, что сын первым делом ей улыбнется, протянет ручки, они с няней продемонстрируют, что научились делать за день: шлепать в сапогах по лужам, пускать кораблики в ванне или еще что-нибудь абсолютно бесполезное, но очень приятное. И Петя перестал быть объектом для претворения в жизнь разных методик, а стал очень любимым ребенком, и напряжение ушло, и в отношения с мужем вернулась романтика – теперь они могли позволить себе оставить Петечку с няней и съездить куда-нибудь или просто погулять вдвоем.
Так что получать удовольствие можно всегда и от всего – просто этому надо научиться.
Совет шестой
Старайся вырастить себе друга, а не послушного робота
Я уже говорила и в этой книге, и в предыдущей, но повторю еще и еще, потому что считаю, что это очень важно. В здоровой семье идеально, чтобы все – родители между собой и с детьми – были друзьями. Вырастить себе друга – большое искусство. Зато когда есть о чем поговорить со взрослой дочерью или сыном-подростком на кухне за чашкой чая, когда обнаруживаешь, что вы читаете одни и те же книги и вам есть что обсудить – поверь, это великое счастье. И когда с тобой – не с друзьями-подругами – ребенок первым познакомит свою избранницу или избранника, и когда с тобой, а не с кем-то будет советоваться о самом сокровенном, это будет награда за бессонные ночи и за ту единственно правильную стратегию воспитания, которую тебе, я уверена, подскажет интуиция, разум и любящее материнское сердце.
Могу поделиться собственным опытом.
Прежде всего с ребенком надо разговаривать, причем с малых лет разговаривать как со взрослым. Не сюсюкать, но и не орать дурным голосом. Вот сегодня как раз стояла в магазине, рассматривала посуду (вы же помните, это моя слабость!) и вдруг слышу шипение сквозь зубы, да еще с такой яростью в голосе, что даже мне, совершенно постороннему человеку, стало неприятно:
– Отойди, отойди сказала! Не сметь ничего брать! Положи и не трожь!
Это «не трожь» меня добило, и я оглянулась. У соседнего стеллажа стояла вполне миловидная блондинка, со вкусом одетая, в меру накрашенная. Рядом – девочка в пальтишке цвета фуксии и шапочке в тон. Одним словом, не маргиналы какие-то. Видно, что о ребенке заботятся, одевают-обувают. Но вот любят ли? В таких случаях мне всегда приходит в голову одна и та же мысль: «Зачем надо было рожать ребенка, если он тебя так раздражает?» Хотя ответ на этот вопрос я знаю: молодая была, хотела семью «как у всех». Да и потом, положено: выйти замуж, родить ребенка. И вопрос «зачем?» при этом задают себе единицы. В итоге вырастают чужие люди, в семье все друг друга раздражают, постоянные скандалы и напряжение не дают жить спокойно. И еще мелькает у меня мысль, когда приходится наблюдать такие сцены: эта женщина не задумывается, что когда-нибудь она станет пожилой, беспомощной. И пресловутый стакан воды будет ждать от этой самой девочки, которая сейчас стоит в своем модном пальтеце цвета фуксии и плачет, потому что, видно, искренне недоумевает, за что ее так обидели, зачем так грубо одернули. А если мать и отец и друг с другом так же общаются: грубо, на повышенных тонах, с плохо скрываемым раздражением и злостью, то очень скоро они такое же полное ненависти «Не трожь!» услышат от дочери. И что-либо исправить уже будет нельзя.
Это не значит, конечно, что надо во всем потакать и спокойно смотреть, как дочь хватает с полки дорогой фарфор и того и гляди разобьет его, а вам платить за эти черепки. Но уважать в ребенке человека надо обязательно. Хотя бы для того, чтобы было кому стакан воды в старости принести.
А лучше – чтобы было с кем дружить.
Редко, очень редко бывает, что дети, которые выросли в нелюбви, становятся хорошими, душевными людьми, способными ответить на нелюбовь искренней и абсолютной любовью. Одну такую историю я сейчас расскажу. Она, слава богу, нетипичная, но очень много объясняет, мне кажется.
Вера, мать моего одноклассника Женьки, была, как говорили во дворе, гулящей. Летними вечерами она, ярко накрасившись, надев пестрое платье и босоножки на огромной платформе, отправлялась на танцплощадку в ближайший к нам парк – «искать женихов». Где она их искала в другие времена года, уж не знаю. Мне запомнилась именно такая картина: Вера, с мелким шестимесячным бесом на голове, в нарядном летнем платье, покачиваясь на «платформе», походкой от бедра идет к парку. А из окна на нее смотрит Женька. Его опять заперли дома – учился он неважно, оценками мать не радовал, поэтому ремень она со стены снимала регулярно, и тогда Женькины крики слышал весь двор, в том числе мы, его одноклассники. На следующий день он старался не смотреть нам в глаза, робел подходить, и вообще было видно, что ему плохо, стыдно. Мы с девчонками из природного такта никогда не подавали виду, что все слышали, все знаем. А вот среди мальчишек нет-нет и находился кто-нибудь, кто напоминал Женьке о его криках и унижении.
Наш дом – хрущевская пятиэтажка, жильцов немного, все друг друга и друг о друге знали. Мы слышали, как старухи на лавочке у подъезда шептались, что «прижила Верка пацана неизвестно от кого», что «эта шалава толком нигде не работает, малец иногда, кроме хлеба, ничего и не ест». Сердобольные соседки старались Женьку подкормить – то оладушки вынесут, то пряник сунут. Он чаще всего отказывался – было у него какое-то недетское достоинство.
Потом Вера нашла жениха. У меня слово «жених» тогда ассоциировалось с красавцем, как в сказках, – этаким добрым молодцем. Верин жених был совсем даже не красавцем и совсем не молодцем. Невзрачный мужичонка лет пятидесяти, лысый, с сальной прядью, зачесанной поперек блестящей лысины, с темными кругами под мышками, в видавших виды штанах и мятом пиджаке. На коротком волосатом пальце с обгрызенным ногтем у него был золотой перстень, который он, когда разговаривал, беспрестанно крутил.
Когда Сергей Ильич – так звали Веркиного избранника – появился, Женьке вовсе не стало житья. Теперь мать с отчимом хватались за ремень по очереди. Верка хвастала соседкам, что «Сережа обещал из Женьки сделать человека». Но, к Женькиному счастью, отчиму очень скоро надоела роль воспитателя, а тут Верка забеременела, и они сдали Женьку в интернат. На выходные его сначала редко, но забирали, а потом и вовсе перестали. У Верки родилась болезненная, слабая девочка, назвали ее Ларисой.
Кричала девочка днем и ночью. Слышимость в хрущевках отличная, поэтому все соседи слышали, как к надрывным крикам ребенка примешивался нечеловеческий, прямо-таки звериный ор Сергея Ильича. «Да уйми ты ее уже!» – кричал он Верке, неизменно добавляя трехэтажную конструкцию. Та в долгу не оставалась, девочка кричала еще громче, родители ее принимались браниться ожесточеннее. В общем, ад. А потом Сергея Ильича посадили. Я по детской наивности решила, что его осудили за то, что он так страшно ругается на Верку и Ларису. Но однажды подслушала разговор взрослых: посадили его за растрату. Он, оказывается, работал кладовщиком на обувной фабрике и постоянно таскал, что плохо лежит, а потом продавал.
После его исчезновения стало потише, но ненамного. Лариса день и ночь плакала, Верка на нее кричала. А потом Верка пошла работать продавщицей в магазин. Сидеть с Лариской было некому, в ясли ее отдавать не имело смысла – все равно заболеет на второй день. И тогда Верка вспомнила о том, что у нее есть еще один ребенок, и забрала Женьку из интерната. Теперь он пулей летел после уроков домой – сменить мать, которая уходила в свой магазин во вторую смену. Играть с нами он по-прежнему не мог, но зато теперь жил дома, а мать перестала его воспитывать ремнем. Видно, какая-никакая совесть у Верки была. Она понимала, что сын – ее единственная опора. Женька всю работу по дому делал безропотно, кормил сестру, укладывал ее спать, пытался петь песни и читать ей на ночь книги. Детских книг Верка не держала, не до глупостей ей было, поэтому Женька читал сестренке вслух свои учебники.
Наши родители даже ставили Женьку в пример: вот ведь какой серьезный, настоящий помощник! Вас даже мусор не заставишь вынести, а он и убирает, и кашу варит, и за сестрой ухаживает. Кашу, кстати, вечно голодный Женька варил весьма своеобразно: высыпал в молоко манку (другой крупы Верка почему-то не покупала), мешал ее в кастрюле ложкой, а комочки, которые толком не мог размешать, тут же вылавливал и съедал.
Жили они не просто бедно – скудно. Женька вечно ходил в обносках, Лариса лежала в коляске, доставшейся от соседей, в ветхих пеленках, отданных Верке теми же сердобольными соседями. К тому же Верка стала попивать и иногда просто забывала купить продукты. Пару раз теряла деньги. Дошло до того, что Женька вынужден был в день получки встречать мать у магазина, чтобы буквально вырвать хотя бы часть денег и купить какой-нибудь еды.
В общем, пока мы играли в казаки-разбойники, а потом в «бутылочку», читали романы и крутили собственные, влюблялись, ссорились, строили планы, Женька проходил суровую школу жизни. Лариса подрастала, Верка спивалась, у него не было выбора – он должен был быть взрослым.
После восьмого класса Женька, ясное дело, из школы ушел – подался в ПТУ, учиться на плиточника. Дело прибыльное. По большому счету ему было все равно куда, да и с его оценками выбор был невелик. А потом он и вовсе ушел в армию. Тут Верка ударилась во все тяжкие, пила без просыпа, стала продавать вещи из дома, не стесняясь дочери, водить собутыльников – забулдыжного вида мужиков и теток.
Через два года Женька вернулся в квартиру, где, кроме старой кровати с помойки, на которой валялась пьяная мать, и продавленной раскладушки, на которой спала, время от времени скатываясь на пол, Лариса, ничего не было.
И он, что называется, впрягся по полной. Теперь вся его жизнь состояла из учебы (надо было доучиться в ПТУ), работы (надо было заработать хотя бы на еду себе, матери и сестре). А еще он бесконечно рыскал по району в поисках пьяной матери – находил ее в чужих дворах, в квартирах, где собирались такие же, как она, опустившиеся маргиналы. Сердобольные соседки уговаривали его «бросить это дело».
– Горбатого могила исправит, – говорила ему Матрена Титовна, милейшая соседка с первого этажа. – Ты, сынок, свой век не заживай. Молодой ведь. Пойди погуляй, отвлекись, девушку себе найди.
Женька невесело усмехался – понимал, ни одной девушке он с таким приданым не нужен.
Верка заботу сына принимала как должное. Когда старухи у подъезда пытались ее совестить, отвечала, дескать, я ему всю молодость отдала, выкормила, вырастила, «он мне теперь должен».
Ее не стало, когда Жене было лет двадцать пять. Как она вообще протянула столько лет, было непонятно – редкая печень выдержит такое количество спиртного. Похоронив мать, Женька совсем даже не воспрянул духом и не воспринял ее смерть как избавление, в отличие, кстати, от сестры, которая радости не скрывала. Женька убивался по матери, плакал на похоронах – и тогда у меня мелькнула мысль: «А ведь он ее любил. По-настоящему. Так, как любят только родителей. Не за что-то, а просто так. В Женькином случае даже не просто так, а вопреки».
Недавно мы собирались с одноклассниками – активные девочки (теперь уже не девочки, конечно, а тетеньки) нашли всех через социальные сети, все организовали. Молодцы, одним словом.
Женька приехал на джипе, был он хорош собой, в дорогом костюме, благородная седина в волосах. Он уже не плиточник, а владелец строительной фирмы.
Так получилось, что мы с ним пошли танцевать, потом разговорились, и он неожиданно разоткровенничался – понимал, что я все о его семье знаю. Слово за слово, разговор зашел о детях. Тема богатая, всегда есть что рассказать. Женька о своем сыне Сане говорил с гордостью, со сдержанной такой радостью.
– Знаешь, иногда выкинет что-нибудь такое, что волосы дыбом. Но я его ни разу – веришь – ни разу пальцем не тронул и голоса не повысил. Мать мне как прививку сделала – на всю жизнь. Я, когда Саня родился, поклялся себе самой страшной клятвой: мой сын никогда не переживет ничего такого, что пережили мы с Ларисой.
И тут я осмелилась и спросила:
– Но ты ведь все равно мать любил?
Женька вроде даже удивился такому вопросу, как будто я поинтересовалась, круглая ли Земля и правда ли, что Волга впадает в Каспийское море.
– Любил. Конечно, любил и люблю. Она же мать мне. Но то, что руку на меня, маленького, поднимала, а потом Лариску лупила, помню и не прощу. Так что когда Саня у меня что-нибудь этакое вытворяет, я иной раз кулаки об стену оббиваю, но его ремнем не наказываю, никогда. Жена иногда может шлепнуть, но не больно и не обидно – так, для порядка, нервы, знаешь, иногда не выдерживают. И то – я ей запретил это делать.