Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
– Ступай попроси у матушки Старшей крабов, – сказал ему Ин Боцзюэ. – Скажи, дяде Ину, мол, захотелось полакомиться.
– О каких крабах ты говоришь, пес дурной? – прервал его Симэнь. – Может, о двух пакетах от командира военного поселения господина Сюя? Так должен тебе сказать: их мои жены доели. А ту малость, что осталась, засолили. – Симэнь обернулся к Хуатуну: – Иди соленых крабов принеси. Жены у меня сегодня в гостях, у супруги шурина У Старшего пируют.
Вскоре Хуатун принес два блюда соленых крабов. Ин Боцзюэ и Се Сида с такой жадностью на них набросились, что немного погодя оба блюда заблестели, как начищенные. Шутун снова наполнил чарки.
– Ты же знаешь, что дядя Ин под сухую пить не может, – сказал ему Ин Боцзюэ. – Хвалился, южные напевы знаешь. Хоть бы разок послушать. Ну-ка, спой, я и выпью чарку.
Только Шутун хлопнул в ладоши и запел, как его перебил Ин Боцзюэ:
– Нет, так не пойдет. Взялся дракона играть, будь добр, прими драконье обличье. Ступай подкрасься, подрумянься, нарядись барышней, тогда и пой.
Шутун обернулся в сторону Симэня, ожидая, что он скажет.
– Ах ты, сукин сын! – в шутку заругал Ина хозяин. – Ишь, совратитель нашелся! – Он взглянул на Шутуна и распорядился: – Раз ему так хочется, пойди попроси Дайаня, пусть принесет платье. Наряжайся и выходи.
Дайань направился первым делом к Цзиньлянь, но Чуньмэй ничего ему не дала. Тогда он прошел в дальние покои и выпросил у горничной Юйсяо четыре серебряных шпильки, большой гребень, подвески, золотые с поддельными изумрудами сережки, ярко-красную кофту с застежкой и зеленую юбку на подкладке с лилово-золотистой бахромой по подолу. Юйсяо дала ему немного пудры и румян.
Шутун нарядился в кабинете и вышел к гостям. Одет он был с большим вкусом и изяществом. Настоящая барышня! Шутун с поклоном поднес Ин Боцзюэ первую чарку, встал рядом и запел на мотив «Яшмового ненюфара»:
Качаясь, плывут красноватые листья, В бутонах еще ароматная слива. Кто вновь подведет мои брови красиво, От снов обветшалых мне душу очистит? Мне больше не слать тебе длинные письма, Меж нами бескрайние горы-потоки, Свиданий несбыточных кончились сроки, Исписана тушь и обломаны кисти.Боцзюэ был в восторге.
– Нет, не зря ты, брат, его поишь-кормишь! – говорил он. – Какой голос, а! Как есть свирель! Сколько мне на своем веку певиц приходилось встречать, но без преувеличения могу сказать: такого сочного и сильного голоса не доводилось слышать. Тебе, брат, счастье привалило: этакий молодец рядом, всегда, что называется, под боком.
Симэнь Цин засмеялся.
– Что смеешься? Я серьезно говорю, – продолжал Ин Боцзюэ. – Такого малого ценить надо, выделять. Словом, подходить к нему по-особенному. Не зря ж почтенный господин Ли его тебе удружил. Высокую честь оказал!
– Разумеется, – поддержал его Симэнь. – Шутун у меня всеми делами в кабинете ведает. Когда меня нет, он и подношения принимает, и письма рассылает. Ему с зятем все доверяется. Но зять больше в лавке сидит.
Ин Боцзюэ осушил чарку и наполнил вином сразу две.
– Выпей, прошу тебя, – протянув Шутуну чарку, сказал он.
– Не могу я пить, я не пью, – отказывался Шутун.
– Не огорчай меня, выпей, – настаивал Ин. – Я ж тебя угощаю, не бойся. Шутун поглядел на Симэня.
– Ладно, выпей, раз дядя Ин угощает, – сказал хозяин.
Шутун опустился на колени, чинно поклонился и, отпив глоток, протянул чарку Ин Боцзюэ, потом предложил вина Се Сида и спел на тот же мотив:
Багряный узор сердоликов старинных — На глади пруда распустившийся лотос, А птицы сплетаются крыльями плотно И самозабвенно щебечут в долинах. Но песню твою я услышать не в силах, Но перья твои не срастутся с моими, Но все ожиданья бесцельны и мнимы — Две лунки от острых локтей на перилах.– Сколько же Шутуну лет? – спросил Симэня Се Сида.
– Только шестнадцать исполнилось, – ответил хозяин.
– И много южных напевов знаешь? – опять спросил Се Сида.
– Не так много, но знаю, – отвечал Шутун. – На пиру господам могу услужить.
– Какой смышленый малый, молодец! – похвалил Се Сида и налил Шутуну чарку.
Шутун поднес вино Хань Даого.
– О, я не смею пить прежде моего почтенного господина, – возразил Хань.
– Ты мой гость, – заметил Симэнь.
– Как можно, сударь! – говорил Хань. – Только после вас.
Шутун поднес вино Симэнь Цину и запел третью песню на тот же мотив:
Белы хризантем многослойные юбки Сереют платана могучие своды, Цветы побросали в студеные воды Своих лепестков разноцветные шлюпки. Шмели с высоты провожают плывущих, Прощаются дикие гуси в осоке. Свиданий несбыточных кончились сроки, И сумрак окутал — покой вездесущий.Симэнь осушил чарку, и Шутун снова предстал перед Хань Даого. Тот поспешно встал и принял кубок.
– Да садись ты! Дай человеку спеть! – сказал Ин Боцзюэ.
Хань сел, и Шутун запел четвертую песню на тот же мотив:
Вот ивовый пух заплясал с облаками, И бабочки им зачарованно вторят, Цветет ароматная слива на взгорье, Я милому ветку отправлю с ветрами. Игла выпадает из рук поневоле, В разлуке сердечные думы жестоки. Свиданий несбыточных кончились сроки, В волненьи я пальцы кусаю до боли.Не успел Шутун допеть, как Хань Даого одним залпом осушил чарку.
В разгар пира появился Дайань.
– Дядя Бэнь прибыл, – объявил он. – Просит батюшку.
– Зови его сюда, – сказал Симэнь. – Пусть здесь скажет.
Вошел Бэнь Дичуань. Одет он был в темную шелковую куртку, отделанную бахромой, и черные на белой подошве сапоги. Бэнь Дичуань отвесил поклон и встал в сторонку рядом с хозяином. Дайань поспешно подал чарку и палочки. Симэнь велел ему принести закусок.
– Как дела в поместье? – спросил он Бэня.
– Передние постройки черепицей покрыли, – отвечал Бэнь Дичуань, – а дальние только начаты. Вчера фундамент закладывали. Но у нас пока нет материала на флигели и дальние жилые покои. Полы в гостиной и крытой галерее выкладываем квадратными плитками размером чи и два цуня. Их еще штук пятьсот потребуется, потому что старые не годятся. И крепостную стену пока не из чего возводить. Сотни повозок песку хватит и на фундаменты зданий, и на сооружение искусственной горы, а вот извести лянов на двадцать завезти необходимо…