Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
– Как вы добры, ваше сиятельство! – воскликнул Симэнь. – И на десяток дней было бы вполне достаточно.
Инспектор спрятал визитную карточку в рукав. Шутун наполнил чарки, а певцы запели на мотив «С горы спустился тигр»:
Середина осени близка, встреча бесконечно далека, вечереет небо предзакатно. Монотонный слышен в кузне стук, зов гусей, собравшихся на юг — и наплывами сердечной скуки Потемнели в небе облака. участь одинокой не легка – нет от помыслов лекарства. Вместе провожали лунный свет и давали верности обет, где теперь мне осенью согреться? День-деньской во рту росинки нет, стражи бьют: закат, опять рассвет – день и ночь мне не приветны. Обещал меня беречь от бед, миг и остывает в поле след, ты забыл, так жди законной смерти.Заключительная ария:
Если Небо счастье мне вернет, К изголовью милого пришлет, То тоска бесследно вся пройдет. Настала пора зажигать фонари.– Я у вас целый день отнял, – сказал Цай. – Больше не в силах чарки выпить.
Гость встал и вышел из-за стола. Слуги хотели было зажечь огонь, но их удержал Симэнь.
– Прошу вас, ваше сиятельство, – обратился он к гостю. – Пройдемте переодеться.
Они вышли в сад и, насладившись его красотою, стали подниматься к Зимородковому павильону, где были спущены бамбуковые занавеси, ярко горели в серебряных подсвечниках свечи и стоял накрытый стол.
Хайяньских актеров Симэнь велел угостить вином и закусками и, наградив двумя лянами серебра, отпустил домой. Шутун убрал из крытой галереи посуду и запер садовую калитку.
Две ярко наряженные певицы, стоявшие у крыльца веранды, напоминали ветки цветов, колеблемые ветром. Обе опустились перед хозяином и гостем в земном поклоне.
Только взгляните:
В тонких платьях златотканых, и пленительны, и хрупки, Подошли и поклонились, так, что пыль не поднималась – Вспомнишь ту, что намочила на заре подол у юбки, Вместе с той, что с гор Ушаньских после дождичка спускалась.Увидев красавиц-певиц, инспектор замер на месте.
– О, как вы любезны, Сыцюань! – воскликнул он. – Я, право, поражен!
– Не припоминается ли вам, сударь, знаменитая прогулка в Восточные горы? – спросил Симэнь.
– Но мне не сравниться талантами с Се Анем [11], – говорил в ответ Цай. – Вы же, почтеннейший, возвышенны, словно Ван Сичжи [12].
При свете луны он взял за руки искусниц-певиц и взошел вместе с ними на веранду, восторженный не меньше, чем Лю Чэнь и Жуань Чжао [13]в горах Тяньтайских. Заметив бумагу и тушь, он тотчас же взял кисть и пожелал в стихах запечатлеть нахлынувшие чувства. Симэнь велел Шутуну подать тушь, погуще ее растереть дуаньсийским камнем и достать узорной бумаги. С талантом первого лауреата Империи инспектор Цай едва присел под лампой, и тотчас же заиграла в его руке кисть, из-под которой без единой задержки появлялись драконы и змеи. Вмиг были готовы стихи.
Они гласили:
Со дня последнего свиданья шесть долгих лун уже уплыли. Бумага с кистью на веранде лежат и ждут не сей поры ли? Пролился дождь, и в сад блаженства передо мной врата открылись: Внезапно с дуновеньем ветра волшебницы в цветах явились. Когда роскошный пир в разгаре, то стражи словно бы короче, Когда стихи почти готовы, то и совсем уж дело к ночи. Я уезжаю, но надеждой на встречу сердце лишь и живо. Вот только кто же мне подскажет, когда наступит день счастливый?Цай велел Шутуну приклеить стихи на стену в память о его приезде.
– А как вас зовут? – обратился инспектор к певицам.
– Меня – Дун Цзяоэр, а ее – Хань Цзиньчуань, – был ответ.
– А как вы прозываетесь? – расспрашивал Цай.
– Мы всего лишь безвестные певицы, – говорила Дун Цзяоэр. – Какие у нас могут быть прозвания?!
– Ну, не скромничайте! – допытывался инспектор.
– Меня называют Яшмовая певица, – сказала, наконец, Хань Цзиньчуань.
– А меня – Фея роз, – отвечала ее подруга.
Цаю это прозвание очень понравилось и запало в память. Он велел Шутуну принести шашечный столик и начал партию с Дун Цзяоэр, а Симэнь с Цзиньчуань поднесли им по золотой чарке вина. Шутун хлопнул в ладоши и запел на мотив «Яшмового ненюфара»:
Ветер восточный, разносится пух тополей. Пряны и сочны ростки молодых орхидей. Возле ступеней лианы послушная вязь. Это веселье — весны ароматная власть. Это качели на небе кружатся, смеясь… Путь мой не горек среди наслаждений и снов. Вам винный погреб милей бархатистых цветов?Инспектор выиграл партию. Дун Цзяоэр выпила чарку и тотчас же поднесла победителю. Хань Цзиньчуань угостила Симэня, и они выпили за компанию. Шутун запел на тот же мотив:
Южные вихри, срываясь, бананы летят. Хлёсткие вина на лилиях белых блестят. Танцем желанья заманит красотка, Как Сяомани [14] нежнейшей чечётка. Чудным дурманом витая прическа… В эти мгновенья кто сдержит неистовый пыл? Без промедленья лови – не скучай у перил!Осушив чарки, они снова принялись за игру. Выиграла Дун Цзяоэр и поспешно поднесла Цаю вина. Симэнь выпил с ним за компанию. Шутун запел на тот же мотив:
Западным ветром душистых кусты хризантем, Плетью победной взлетел виноград выше стен. Ищет Ткачиху ночной Волопас в поле Млечном [15], Жалобно, тихо стрекочет последний кузнечик. На сердце лихо, промокло дождями крылечко… Девица чахнет от помыслов-грёз. Туфельки в пятнах от непросыхающих слез.– Поздно уж, Сыцюань, – сказал Цай. – Да и выпил я предостаточно.
Они вышли в сад и встали среди цветов. Была середина четвертой луны. На небе показался месяц.
– Рано еще, ваше сиятельство, – говорил Симэнь. – Еще Хань Цзиньчуань вас не угощала.
– В самом деле! Позови-ка ее, – согласился гость. – Надо ж средь цветов чарочку пропустить.
Подошла Хань Цзиньчуань с большим золотым кубком в виде персикового цветка и грациозно поднесла его Цаю, а Дун Цзяоэр угостила фруктами. Шутун хлопнул в ладоши и запел четвертый романс на тот же мотив:
Северной стужей закружится грушевый прах. Улей уснувший под крышей медвяных парах. Голая ива, на ветке теснятся сороки, Чувствует слива – зимы приближаются сроки. Дворик красиво луной озарен на востоке. Сердцу тоскливо, в раздумьях становится старше. Неторопливо стучат одинокие стражи.Цай осушил кубок, снова наполнил и поднес Хань Цзиньчуань.
– О, довольно вина на сегодня! – воскликнул он. – Велите слугам, Сыцюань, убрать кубки. – Инспектор взял за руку Симэня. – Вы так добры, так гостеприимны, почтенный сударь, что мне прямо-таки неловко. Только человек ученый, каковым являетесь вы, может быть так любезен и щедр. Я всегда помню о помощи, которую вы мне оказали в прошлый раз. О ней я говорил Юньфэну. Если же мне посчастливится получить повышение, даю слово, не останусь перед вами в долгу.