Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
Запела У Иньэр на мотив «Зелен абрикос»:
Ветер и дождь – это слезы цветам. Ветер и дождь – лепестки облетели… Был ты пригож, пировал тут и там, Пьян был, и что ж? – А виски поседели! Весело нам – вьется горный ручей. Весело нам любоваться весною… Не по летам в холод зимних ночей Трам-тарарам я веселый устрою! Пей и гуляй день и ночь напролет. Пей и гуляй, не казнись днем весенним… Блещущий май или сумрачный лед, – Все это, знай, красота и спасеньеКогда она кончила петь, вышли Ли Мин и У Хуэй.
– Да здесь оказывается и певцы! – воскликнул Се Сида. – А ну-ка, покажите свое мастерство!
Зазвучали аккорды лютни, запела свирель и послышался романс на мотив «Островок прохлады»:
За воротами – рыжая пыль, Не доступен ей светлый ручей, Где хозяева – утки да рыбы. Домик этот – отрада очей. Здесь, под сенью густых тополей, Голос иволги слышится мне. Очень редкие люди могли бы Оценить эту жизнь в тишине. В горный лес я забраться хочу, От ушей и от взоров укрыться, Одиночеством там насладиться, Светлой памятью прошлого жить. О грядущем немного грустить И оплакивать в пятой луне В пятый день Цюй Юаня из Чу, Утонувшего в бурной волне [2].Пир близился к концу. Бай Лайцян, заметив на стене барабанчик с узорной отделкой, спрятал его за камень и сорвал ветку цветов, чтобы передавать ее под барабанный бой. Симэнь сразу смекнул, что за игру затевает Бай, и подмигнул Ли Мину с У Хуэем. Те проникли за камень и стали наблюдать через отверстие в нем. Как только цветок переходил к тому, кого они хотели напоить, барабан умолкал.
– Вот негодники, – ворчал Бай. – Я буду барабанить, и мне не мешайте!
Бай Лайцяну все же удалось заставить и Симэня выпить не одну чарку. Игра была в самом разгаре, когда к пирующим ворвался Шутун, и, нагнувшись к Симэню, зашептал на ухо:
– Матушке Шестой плохо! Вас просят скорее домой. Конь у нас с собой.
Симэнь стал поспешно откланиваться. Остальные гости были тоже порядком пьяны и поднялись за ним вслед.
– Брат, я ведь не поднес тебе ни чарки! – уговаривал Симэня хозяин. – Нехорошо так! – что это еще за шептанья!
Боцзюэ продолжал держать Симэня, и тому пришлось объяснять в чем дело. Симэнь простился и помчался верхом на коне. Боцзюэ принялся уговаривать остальных. Вдруг он заметил исчезновение Хань Цзиньчуань и пошел ее разыскивать. Оказалось, она присела по малой нужде у камня. Выпросталась красная полоска, из которой вылетали мириады светлых жемчужин. Боцзюэ притаился рядом за изгородью и пощекотал былинкой устье ее лона. Вспугнутая Цзиньчуань поспешно вскочила и поправила одежду.
– Чтоб ты сгинул, проклятый! – заругалась она. – Вон чего надумал, непутевый!
Покрасневшая Цзиньчуань, пересыпая шутки руганью, вышла. Боцзюэ поведал обо всем гостям, и те дружно посмеялись. Симэнь оставил Циньтуна убрать посуду. Слуга перенес все на лодку. Гости отчалили в город и разошлись. Боцзюэ расплатился с лодочниками. Циньтун доставил посуду к Боцзюэ, и тот угостил слугу вином, но не об этом пойдет речь.
Симэнь спешился у ворот и бегом направился прямо к Пинъэр.
– Матушка тяжело заболела, – говорила Инчунь. – Посмотрите скорей.
Симэнь приблизился к постели. Пинъэр стонала от боли в желудке.
– Я сейчас же велю пригласить врача Жэня, – сказал он страдающей Пинъэр и велел Инчунь позвать Шутуна. – Скажи, чтобы написал визитную карточку и вызвал доктора Жэня.
Горничная передала Шутуну распоряжение хозяина, и слуга направился к доктору.
Симэнь подсел на кровать к Пинъэр.
– Как от тебя вином несет! – сказала Пинъэр.
– Плохо поел, вот и пахнет, – отвечал Симэнь и, обернувшись к Инчунь, спросил: – Рисового отвару давала?
– Матушка с утра крошки в рот не брала, – отвечала горничная. – Только супу немножко пропустила. Боль у матушки в груди, в животе и в пояснице.
Симэнь нахмурился и тяжело вздыхал.
– А как Гуаньгэ, поправился? – спросил он Жуи.
– Ночью был жар, плакал он, – отвечала кормилица.
– Вот беда! – говорил Симэнь. – И сын и мать – оба разболелись. Была бы здорова мать, и за ребенком ходила бы.
Пинъэр опять застонала.
– Потерпи! – уговаривал ее Симэнь. – Сейчас доктор пульс проверит, лекарство даст – и все пройдет.
Инчунь убралась в спальне, протерла стол, воскурила благовония и заварила чай, а потом помогла Жуи уложить ребенка.
Начали отбивать ночные стражи. С улицы доносился звонкий лай собак. Вернулся Циньтун. А вскоре, освещая фонарем путь, вошел Шутун с доктором Жэнем. Прибывший верхом на коне Жэнь был в четырехугольной шапке и халате с длинными рукавами. Он сел на террасе, а Шутун пошел к хозяину.
– Доктор ждет на террасе, – доложил слуга.
– Хорошо! – ответил Симэнь. – Скорее подайте чай!
Симэнь вышел на террасу. За ним с чаем следовал Дайань.
– Простите, не знал, что у вас больная, – проговорил Жэнь.
– Недуг так серьезен, что мы побоялись медлить, – говорил Симэнь. – Извините, пожалуйста, что побеспокоили в такой поздний час.
– Что вы! – заверил его доктор Жэнь, отвешивая поклон.
После чашки чаю со жжеными бобами он спросил:
– А кто у вас недомогает, позвольте узнать?
– Моя шестая жена, – ответил Симэнь и подал доктору чай, заваренный с соленой вишней. Они обменялись несколькими репликами, и Дайань стал собирать чашки.
– Ступай узнай, все ли готово, и захвати фонарь, – распорядился Симэнь.
Дайань зашел в спальню и вернулся с фонарем.
Симэнь поднялся и, раскланиваясь, пригласил доктора. Вплоть до самой спальни Жэнь останавливался у всех дверей, уступал дорогу хозяину и, раскланиваясь, рассыпался в любезностях.
В золотом треножнике тлел дорогой аромат, из серебряной курильницы струилось благоуханье орхидей. На нефритовых крючках висел тяжелый парчовый полог.
И в самом деле,
Открылся неземной чертог – Богатства, роскоши восторг.Симэнь предложил доктору кресло.
– Благодарю вас! – говорил Жэнь и, упросив хозяина сесть, сам опустился в кресло.
Инчунь принесла расшитый тюфячок и положила на него нежную, как нефрит, руку Пинъэр, потом перевязала ее повыше локтя парчовым платком и, загораживая рукавом тонкие пальцы хозяйки, дала доктору Жэню проверить пульс.