Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
А настоятелем его, надобно сказать, был тогда преподобный Даоцзянь, выходец с Запада, [863] из земли Индийской. Восхищенный красотами Китая, он решил отправиться туда пешком. Лет восемь, а то и девять, шел он через Зыбучие пески, Звездное Море и обильно орошенные земли, [864] пока не достиг, наконец, пределов Срединной Цветущей Империи. [865] Извилистые тропы привели его в Шаньдун. Тут он и опустил свой оловянный посох. Девять лет сидел он там, обратив взор свой к стене, [866] и не произнес ни единого слова.
863
По древним и средневековым китайским представлениям, страны, путь в которые тогда пролегал через западные районы Китая, объединялись в общее понятие Западный Край, куда входили Средняя Азия, Индия, Афганистан и даже далекие земли на берегах Африки.
864
Зыбучие пески – обобщенное обозначение пустынь, расположенных на западных окраинах Китая, и в частности Гоби.
Звездное море – область в северо-западной привинции Цинхай, где, по представлениям древних китайцев, брала начало река Хуанхэ. Считалось, что ее многочисленные (до ста с лишним) истоки при взгляде с близлежащих гор напоминают звездную россыпь. Слияние же их подобно морю. От этого образа и происходит название данной местности.
В соответствии с указанными географическими ориентирами и общим вектором движения монаха с запада на восток «обильно орошенные земли» должны означать долину Хуанхэ.
865
Срединная Цветущая империя – одно из названий Китая.
866
Сидение лицом к стене было одним из распространенных в китайском буддизме способов сосредоточения на чистом созерцании и мыслимом постижении сути вещей (ср. молитву о Шестом патриархе в гл. LI).
В самом деле,
Зачем Закон вы ищете в Писаньи тщетно?Его в подвижничестве добывайте честно.Однажды Даоцзяня осенила мысль.
– Сердце надрывается, когда видишь, как разорили храм неучи-монахи! – рассуждал он сокрушенно сам с собою. – Этим плешивым ослам только бы кутить. Осквернили и повергли в прах древнюю святыню. Как бы ее восстановить? Где взять кирпич и черепицу? Ведь говорили наши предки: где обитает добродетель, там и вершатся чудеса. Кому как не мне взять на себя восстановление святыни! Да, я обязан возложить на себя сей труд. В Шаньдуне живет почтенный господин Симэнь. Он служит в страже Его Величества. Богатейший человек, сановному вельможе под стать. В прошлый раз, когда он устраивал здесь проводы цензора Сун Силяня, [867] его взору предстала разрушенная обитель, и он сам изъявил желание пожертвовать деньги на ее починку. В ту пору и меня осенила та же мысль, хотя я тогда и не проронил ни слова. Если б мне отыскать доброхотных жертвователей, я бы рано или поздно довел доброе дело до конца. Сам пойду собирать подаяния.
867
Сун Силянь – он же Сун Пань, см. гл. XLIX. Правда речь там шла о проводах в монастыре инспектора Цая.
Даоцзянь кликнул послушников. Те ударили в колокол и гонги. Собралась вся монастырская братия. Даоцзянь пред алтарем объявил свое намерение. Только поглядите, как облачился наставник:
В кровавого цвета монашеской рясе,И серьги златые на солнце горят,И посох сверкает, и путь его ясен,Сто восемь жемчужин нанизаны в ряд. [868] Багровые волосы, [869] брови густые,Глаза – будто просятся вон из глазниц.Он с Запада прибыл, и люди простые,От сна пробудившись, пред ним пали ниц.868
Сто восемь жемчужин – имеются в виду четки, которые у буддийских монахов состояли из ста восьми «бусинок» – по одной на каждую из ста восьми сутр, составлявших определенный обязательный набор молитвенных чтений.
869
Подобные волосы с лиловым отливом были, по легенде, у Будды.
Объявив свое намерение, настоятель позвал служек и велел принести четыре сокровища кабинета. [870] Он растер тушь «драконово благоуханье», [871] обмакнул кисть и, развернув лист бумаги с каймою, стал писать обращение к пожертвователям. Прежде всего в нем подробно излагались доводы, потом призыв пожертвовать и сотворить добро. Строки выходили ровные, знаки четкие. После чего почтенный игумен, являвший собою живого бодхисаттву, простился с братией, обул сандалии, надел бамбуковую шляпу и направился прямо к Симэнь Цину.
870
Четыре сокровища кабинета – бумага, кисть, тушь и тушечница.
871
Особая тушь, употребляемая императором.
Расскажем теперь о Симэнь Цине. Простившись с Ин Боцзюэ, он обогнул заднюю залу и, раздевшись в крытой галерее, пошел к У Юэнян.
– Когда я вернулся из столицы, – заговорил он, закончив рассказ о рекомендованном Ином сюцае Шуе, – меня угощали и друзья и родные. Надо бы и мне в ответ устроить пир. Дам распоряжения, пока я свободен.
Он велел Дайаню запастись корзинами и отправляться в базарные ряды за свежими фруктами, свининой, бараниной, рыбой, мясом, а также маринованными курами и гусями для закуски. Младшие слуги были разосланы с приглашениями гостям. Симэнь взял с собой Юэнян, и они пошли к Пинъэр навестить Гуаньгэ. Их встретила улыбающаяся Пинъэр.
– Матушка хочет сына проведать, – сказал ей Симэнь.
Пинъэр велела кормилице вынести Гуаньгэ. На редкость чистый и нежный, словно пудра, ребенок с удовольствием потянулся к Юэнян.
– Сыночек мой! – говорила она, беря его на руки. – Какой же ты смышленый! А вырастешь, будешь еще умней и сообразительней. Станешь ли тогда так же вот почитать свою матушку, а?
– Какой может быть разговор! – заверяла ее Пинъэр. – Только б ему на ноги встать да чин получить, он первым делом вам поклонится, матушка, вас облачит в одеяния знатной дамы.
– Когда вырастешь, сынок, – подхватил Симэнь, – старайся получить штатский чин. Не следуй по стопам отца. Служить военным хоть и недурно, но даже и при достатке нет мне того уважения. [872]
Их разговор подслушала снаружи Цзиньлянь, и гнев охватил все ее существо.
– Ах ты, бесстыжая, грязная проститутка! – ругалась она на Пинъэр. – Ишь как нос дерет! Будто только ей одной и дано наследника вырастить. А он-то молокосос, от горшка три вершка, до школы еще дожить надо – пока все на воде вилами писано. Он с загробным владыкой рядышком обитает, а они уж о чинах да регалиях болтают. А этот арестант проклятый тоже советы дает, бесстыжая морда! С меня, мол, пример не бери. В штатские прочит, а с какой стати?
872
В старом Китае гражданская служба традиционно почиталась выше военной и к гражданским чиновникам относились с большим уважением. Характерно, что невежественные богачи-выскочки, подкупом приобретавшие чины, становились, как правило именно военными. Штатские же чиновные посты занимались преимущественно получившими образование и выдержавшими экзамены.
Пока она со злости так молола языком, вошел Дайань.
– Вы не знаете, где батюшка? – спросил слуга.
– Ишь какой речистый! А я почем знаю, где твой батюшка обретается, арестант проклятый?! – заругалась Цзиньлянь. – Ему у меня теперь делать нечего. Он своей титулованной супруге служит, изысканные кушанья подает. К ней и ступай.
Дайань понял, что не туда попал, и пошел к Пинъэр. У двери он кашлянул и, обратившись к Симэню, сказал:
– Дядя Ин в зале ожидает.
– В чем дело? – удивился Симэнь. – Мы ведь только что расстались.
– Дело, говорит, есть, – пояснил слуга.
Симэню пришлось оставить Юэнян с Пинъэр. Он вернулся в крытую галерею, оделся и направился к Боцзюэ. Только он хотел обратиться к Боцзюэ, как к воротам подошел настоятель.
– Будда Амида! – громко возгласил Даоцзянь и обратился к привратнику: – Здесь обитает почтенный господин Симэнь? Будь добр, доложи. Скажи, молится, мол, за детей и внуков. Жаждущий счастья да обретет его, просящий долгоденствия да насладится им. Доложи: настоятель, мол, из Восточной столицы собирает пожертвования и просит свиданья.
Симэнь Цин, надобно сказать, вообще-то не дрожал над деньгами, а тут у него появился сын Гуаньгэ, так что на радостях он готов был сотворить доброе дело, дабы оберечь сына. Об этом знали все в доме, и привратник без проволочек доложил о прибывшем Симэню.
– Зови! – отозвался Симэнь.
Привратник стремглав бросился к настоятелю, словно ему предстояло увидеть живого Будду, и тотчас же пригласил его в дом. Настоятель прошел в залу и приветствовал хозяина.
– Я родом с Запада, – начал он. – Пешком прибыл из Индии в столицу Кайфэн и остался в монастыре Вечного блаженства. Девять лет сидел, обратившись лицом к стене, и сердцем постиг сущность Учения. Одно терзает мне душу: разрушается святая обитель. Кому же, думаю, как не мне, послушнику Будды, надлежит отдать все свои силы служению Ему. Тут-то у меня зародилась мысль. И вы, почтеннейший наш покровитель, в прошлый раз на проводах знатных гостей тоже изволили сокрушаться, когда взору вашему предстала жалкая наша обитель. И вас, наш благодетель, тогда посетила благородная мысль помочь восстановлению храма. Сонм будд и бодхисаттв стал тогда свидетелем вашего высокого порыва. Вот что сказано в священном писании: ежели найдутся на свете мужчины или женщины, кои по доброте душевной пожертвуют на сооружение величественных статуй Будды, будут дети их и внуки расти здоровыми и красивыми и в надлежащие сроки выдержат все экзамены и обретут в жены себе дочерей прославленных родителей. Вот почему я и обратился к вам, милостивый покровитель. Прошу вас, не пожалейте пятисот либо тысячи лянов и откройте список пожертвователей, свершите доброе дело.
Настоятель развернул парчовый платок, вынул из него обращение к жертвователям и обеими руками протянул его уже до глубины души растроганному Симэню. Тот с благоговейным трепетом взял обращение и, приказав подавать чай, развернул бумагу.
Обращение гласило:
«Припадая к стопам, умоляю. На белой лошади сутры привезли, и стала известной буддийская вера. Кашьяпа Матанга. [873] Ученье изложил, и стали Его постигать повсюду секты созерцателей [874]
И миряне обратились к основателю Веры – Будде Шакьямуни. Величественными монастырями покрылся мир Будды.
Ныне, глядя на развалины храма, можно ли назвать сие место святым? Кто без милосердного сострадания взирает на эти руины и не изъявляет готовности жертвовать, тот не может называться ни учеником Будды, ни человеколюбцем. Нынешний монастырь Вечного блаженства, как древнейший алтарь поклонения Будде, как место очищений и блаженства, был сооружен лянским императором У-ди и основан патриархом Вань-хуэем. Ажурною резьбой он напоминал монастырь Джетавана, красотой окружавшей его местности не уступал великолепию вымощенного золотом парка Вспомоществователя сирым. [875] Ступени обители были выложены из белого нефрита, высокие беседки касались небес. Божественное благоухание сандала достигало девяти заоблачных сфер. Кругом ярусами высились постройки. До тысячи иноков вмещалось в главный храм, а по сторонам от него вздымались другие монастырские постройки, галереи, коридоры, и всюду царили блеск и чистота. Словом, настоящие небесные чертоги. Когда-то здесь били в гонги и колокола. «Сюда простерлось царство Буддово, вселенной центр», – все восклицали. Обитали в храме благочестивые монахи, и был он раем на грешной земле. Но шли годы, менялись порядки, и невежественные монахи, поправ устав, предались пьянству и мотовству. Из-за праздности и лени, их обуявшей, они совсем перестали убирать храм, и воцарилась в нем унылая тишина. Не приходили сюда больше желавшие посвятить себя служению Будде и верующие, и стоит он заброшенный и жалкий. Редкий гость заглядывает теперь в обитель, подрываемую прожорливыми змеями и крысами. Гуляет ветер, льют дожди, и одна за другою приходят в ветхость постройки, рушатся стены. А восстанавливать их никто и не помышляет. И так день за днем, из года в год. Нужно подогреть вина или вскипятить чаю – жгут ярко-красные рамы и полки, выйдет соль иль рис – выменивают на балки и перила. Ветер облупил позолоту с архатов, дождь в прах обратил статуи будд. Увы! Где некогда сверкало золото с бирюзою, там ныне поросший терновником с бурьяном пустырь. Да, все на свете цветет, а потом увядает. Однако кончается упадок, и на смену ему вновь приходит расцвет. На счастье, появился в обители почтенный настоятель Даоцзянь. Сей инок не мог безмятежно взирать, как рушится обитель Будды, и дал великий обет: бить челом всякому и, вызывая сострадание, вымаливать пожертвования, возбуждая благородные порывы души, просить хоть балку, колонну или стропила. Всякий, кто в усердии своем отдаст как сумму крупную, так и самую скромную, будет занесен в свиток благодетелей и, охраняемый всемогущим и чудотворным Буддою, насладится вечным счастьем и долгоденствием. Процветание рода продлится века и десятки веков. Уповая на всевидящее око хранителя монастыря, отец, сыновья его и внуки, сменяя друг друга, добьются высоких служебных постов и званий, прославят род, приумножат потомство и сделают его обладателем гор золота и серебра. Чего только ни пожелают они, все у них сбудется. Пусть раскроется щедрая натура у каждого, кто прочитает сие обращение.
С глубоким почтением и пр.»
873
Согласно преданию, в 60-ые гг.н. э. два буддийских монаха Кашьяпа Матанга и Гобхарана (Дхармаракша, кит. имя: Чжу Фалань) первыми начали миссионерскую деятельность в Китае, прибыв в столичный Лоян ко двору императора Мин-ди (57–75 гг. н. э.) с буддийскими образами и книгами, которые они привезли на белой лошади.
874
Под «сектой (цзун-мэнь) созерцателей» подразумевается наиболее китаизированное направление буддизма – чань, ставящее во главу угла внутреннее постижение истины, принципиально независимое от внешних условий и в том числе ритуалистики (см. также примеч. к гл. LI).
875
Джетавана – располагавшийся вблизи Шравасти парк принца Джеты, сына правителя Шравасти, царя Пасенаджита. Этот парк был передан принцем богачу Анатхапиндаде, который щедро помогал обездоленным и стал известен под именем Вспомоществователя сирым. Последний в свою очередь подарил парк с устроенным в нем храмом Будде Шакьямуни, у которого он стал любимым местом отдыха.