Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
Было уже поздно вмешиваться, и Цзинцзи наказал приказчикам выпроводить посторонних.
– А где Лю Второй? – спросил он.
– Уговорили его кое-как – ушел, – отвечали те.
Цзинцзи запомнил случившееся.
– А вы, – он обратился к Ван Шестой и Айцзе, будьте спокойны. Раз я тут, вам бояться нечего. И живите, как жили. А я знаю, как его утихомирить.
Приказчики вручили Цзинцзи прибыль и проводили к лошади. Он отбыл верхом в сопровождении слуги.
Когда они въехали в город, было уже совсем темно. Вернулся Цзинцзи злой, передал серебро Чуньмэй и удалился к себе в спальню. Как прошла ночь, рассказывать не будем.
На другой день Цзинцзи так и подмывало рассказать о случившемся Чуньмэй. Однако, поразмыслив, он решил повременить. «Надо будет уличить Чжан Шэна, – говорил он себе. – Тогда я и попрошу сестрицу пожаловаться на него мужу. Следует с ним разделаться. Чтобы я еще терпел его издевательства! Посмеет ли он тогда на меня вину свалить! Его же обвинять будут».
Да,
Ты мести страшись, если сам был жесток,И планов далеких в час счастья не строй.Зря ищешь – сотрешь сто чугунных сапог,Успех своенравен – придет сам собой.Приехал как-то Цзинцзи на пристань в кабачок, повидался с Ван Шестой и Айцзе.
– Перепугались тогда, а? – спросил он их и, обратившись к Лу Бинъи, продолжал. – Больше Лю Второй не показывался?
– С тех пор не появлялся, – отвечал приказчик.
– А господин Хэ? – расспрашивал Цзинцзи у Айцзе. – Тоже не заглядывал?
Цзинцзи пообедал, подвел счета и поднялся наверх к Айцзе. После задушевной беседы и любовных услад Цзинцзи вышел от Айцзе и позвал виночерпия Чэня Третьего.
– Видишь ли дело-то какое, – начал Цзинцзи. – Может, ты что-нибудь знаешь про Чжан Шэна или Лю Второго? Надо бы под них подкопаться.
Чэню Третьему никак не следовало бы говорить, но он все-таки рассказал Цзинцзи: и как Чжан Шэн откупил Сюээ, которая стала в кабачке певицей, после того как ее продала Чуньмэй, и какие высокие проценты берет Лю Спрут, ссужая частных певичек, чем и тот и другой подрывают престиж его превосходительства начальника гарнизона Чжоу. Цзинцзи запомнил сказанное.
Наградив Айцзе двумя или тремя лянами серебра и захватив чистую выручку, он верхом отбыл домой, однако довольно вдаваться в мелочи.
Долгое время Цзинцзи вынашивал свой замысел. А ведь роковая встреча рано иль поздно должна произойти. Вот так и настигает человека беда.
Неожиданно до имперского двора в Восточную столицу стали доходить крайне тревожные вести. Сперва докладывали о нарушении границ Империи полчищами пехоты и конницы чжурчжэней Цзинь, [1759] потом о чинимых ими грабежах уже в Центральных землях Китая. Охваченный смятением Сын Неба Хуэй-цзун созвал совет высших сановников, на котором решено было отправить к чжурчжэням посла для переговоров о мире. Императорский двор изъявил готовность выплачивать северному соседу ежегодную дань золотом, серебром и узорной парчою стоимостью в несколько миллионов лянов. На престол был возведен наследник, принявший имя Цинь-цзун, [1760] а следующий год. [1761] был провозглашен первым годом Мира и Благополучия. Хуэй-цзун же назвал себя Великим Даосским Владыкою и удалился во Дворец Драконовой Добродетели [1762] Двор назначил Ли Гана начальником военного ведомства, вменив ему в обязанности расстановку всех боевых сил Империи. Чжун Шидао стал главнокомандующим и нес ответственность за военные действия как внутри, так за пределами Империи.
1759
Государство чжурчжэней Цзинь – см. примеч. к гл. LXIV. Исторические события в романе предстают в обратном порядке, соответственно относя действие гл. XCVIII к 1126 г., а гл. XCIX – к 1125 г., ибо в действительности вначале произошло нападение чжурчжэней на Сун и Тун Гуань встал во главе объединенных войск империи, но затем бежал и был казнен в числе «шестерых разбойников» (событие, в результате которого семья Хань Даого оказалась в Линьцине – см. примеч. к гл. XCVIII).
1760
Император Цинь-цзун – см. примеч. к гл. LXX. Вступил на престол в конце 1125 г. – седьмого года Сюань-хэ.
1761
В оригинале: «седьмой год под девизом Сюань-хэ», что исторически неверно, так как эра Мира и Благополучия (Цзин-кан, 1126 – нач.1127) была провозглашена по окончании семилетия Сюань-хэ.
1762
Драконовой – то есть императорской.
Однажды в областную управу в Цзинани пришел высочайший указ, согласно которому Чжоу Сю назначался на пост командующего десятью тысячами пехоты и конницы Шаньдуна. Его ставка переводилась в областной центр Дунчан, где он обязан был, соединившись с войсками старшего комиссара Чжан Шуе, остановить нашествие чжурчжэней и защитить рубежи Отечества. Чжоу Сю заседал в Цзинаньской управе, когда ему доложили о высочайшем указе.
– Ваше превосходительство! – обратился к Чжоу посыльный. – Извольте выслушать высочайшую волю.
Чжоу без промедления встал на колени у стола и велел одному из своих приближенных огласить императорский эдикт.
Он гласил примерно следующее:
«Государь, волею Неба наследовавший престол,
полагает нижеследующее:
Мы знаем, что чины штатские несут Отчизне порядок, чины военные даруют Отечеству покой. Три древнейших владыки [1763] правили, полагаясь на обряды и музыку. Пять древнейших правителей [1764] устроили Поднебесную, карая супостатов. Они угождали покорным и боролись с мятежниками. Ведь есть люди мудрые и глупые. Мы приняли по наследству священный и нерушимый престол Наших августейших предков.
Император-родитель уступил Нам трон, и ко всякому деянию Мы приступаем с благоговейным трепетом. Шуню приходилось бороться четырьмя злодеями, Тану – карать вождей племени мяо. [1765] Так ведется испокон веков: без борьбы невозможно одолеть врагов, без военной мощи нельзя обрести покоя. Войско – это клыки и когти Отечества. Оружие утверждает и охраняет рубежи Отчизны.
Ныне бедствие угрожает Поднебесной. Нарушают порядок псы-мятежники. Орды киданей Ляо совершают набеги с запада, полчища конницы чжурчжэней Цзинь вторгаются с юга. Мы глубоко опечалены страданиями народа.
Цзинаньский командующий Чжоу Сю – закаленный в боях талантливый военачальник, не раз свершавший поразительные подвиги на полях сражений с врагами и проявивший стойкость в обороне наших рубежей. Он служит образцом верности и мужества, превосходным полководцем и стратегом. Назначенный командующим пехоты Шаньдуна, он несет ответственность за охрану безопасности Империи с четырех направлений. Ему приказано совместно с войсками старшего комиссара Шаньдуна Чжан Шуе двинуть пехоту и конницу на защиту заставы Гаоян, [1766] где, поступив в распоряжение главнокомандующего Чжун Шидао, отрезать и разбить по частям вражьи полчища, избавить от угрозы осквернения жертвенники духам земли Отечества и очистить воздух Отчизны от зловонного духа разбойников.
Внемлите зову, мужи способные и даровитые! Послужите на благо и спасение Родины. Ведь ринуться навстречу опасности и не щадя сил своих поддержать правителя – вот в чем долг верноподданного сына Отечества. Чтить за добродетели, награждать по заслугам, воодушевлять на подвиги – вот в чем суть Великого Уложения Двора. Да явит каждый всю верность и преданность свою, дабы быть единодушным с Нами. Быть по сему!
Таков Наш указ от первого года правления Мира и Благополучия [1767] девятого, осеннего, месяца … дня»
1763
Три древнейших владыки – в китайском мифологии и традиционной историографии приводятся различные спискии первых легендарных правителей, культурных героев, например: Владыка неба, Владыка земли, Владыка людей или Фу-си, Шэнь-нун, Хуан-ди.
1764
Пять древнейших правителей – это либо мифологичсеские небесные государи, соотнесенные с четыремя сторонами света и центром, либо полумифологические идеальные правители в нескольких различающихся наборах, например: Яо, Шунь, Юй, Чэн Тан, Вэнь-ван.
1765
Четыре злодея – мифические перонажи, вожди племен, или главы родов, которых, согласно преданию, Шунь выслал на окраины империи по четырем сторонам света. В разных древнекитайских источниках («Шу-цзин», гл.2; «Цзо-чжуань», Вэнь, 18 г.; «Ши-цзи», гл.1 и др) этот эпизод биографии древнего правителя представлен как одна или две истории, связанные соответственно с двумя наборами «злодеев», которые могут взаимно идентифицироваться: Гунгун, Хуаньдоу, вождь племен сань-мяо (буквально: трех мяо), Гунь или Цюнци (Странный), Хуньдунь (Беспорядочный), Таоте (Жадина), Таоу (Упрямец). Позднее Чэн Тан (нач. II тыс. до н. э.) также усмирял варварские племена мяо, жившие на юго-западе страны.
1766
Гаоян – уезд и город в провинции Хэбэй у озера Гаоян.
1767
То есть 9 луна 1126 г. Из текста следует, что Цинь-цзун издал этот указ, когда войска Цзинь уже почти вплотную подошли к столице Сунской империи, за месяц до ее осады, которая в романе случается лишь спустя год (см. гл.100). Таким образом назначение Чжоу Сю вернее было бы отнести либо не 9-й, а 1-й луне, либо к 9-й луне, но не 1-го года Цзин-кан, а 7-го Сюань-хэ (которые, кстати, в романе ошибочно идентифицированы – см. примеч.) и, соответственно не к Цинь-цзуну, а к Хуэй-цзуну.
Чжоу Сю выслушал указ, отпустил посыльного и позвал своих доверенных Чжан Шэня с Ли Анем. Им поручено было упаковать шелка и утварь и на подводах переправить домой. За год службы в Цзинани у Чжоу Сю, надобно сказать, скопилась огромная сумма золота и серебра.
– Все передадите по описи, – наказывал доверенным Чжоу, когда драгоценности были тщательно уложены в сундуки. – Да будьте осторожны, ночью дом караульте. А мне надо будет с комиссаром Чжаном отдать приказ войскам, и на днях я заеду в Цинхэ.
Доверенные слуги с драгоценным грузом пустились в путь. Как они добирались до дому, говорить не станем. Наконец, они прибыли с подводами в Цинхэ и вручили драгоценности хозяйке, а ночами установили караул, но не о том пойдет речь.
А пока расскажем о Чэнь Цзинцзи. Когда вернулся Чжан Шэн и со дня на день ждали назначенного командующим Чжоу, Цзинцзи загорелся желанием поведать Чуньмэй о том, что долго таил в себе. Вот тогда-то, рассуждал он, мы и выведем Чжан Шэна на чистую воду.
Как-то Гэ Цуйпин отбыла навестить родителей, и Цзинцзи оставался в кабинете один. С утра к нему незаметно проникла Чуньмэй. Служанок не было, и они, раздевшись, отдались любви. Проходивший тем временем с колотушкой Чжан Шэн завернул в калитку. Когда он очутился у кабинета, ему послышался женский голос и смех. Чжан Шэн убрал колотушку, подкрался под окно и прислушался. Там он обнаружил Чуньмэй в объятиях Цзинцзи.
– Вот проклятый Чжан Шэн! – жаловался Цзинцзи. – Как же он меня притесняет. Сам ведь меня разыскал. За это я ему благодарен. А потом в присутствии слуг унижает. Вот тут. Узнал, что я на пристани кабачок завел, так шурина своего, Лю Спрута, подослал, а тот, прикрываясь именем зятя, мужа твоего, певичек заводит, ссуды им дает. Сам Сюээ откупил, а тебе, сестрица, ни слова не говорит. Он шурина Спрута подговорил, а тот ко мне в кабачок ворвался. Всех посетителей разогнал. Я все терпел, не решался тебе сказать. А теперь решил посоветоваться. Ведь скоро зять приедет. Надо, думаю, загодя предупредить, а то так распояшется, что кабачок придется закрывать.
– Да как он смеет, паршивец! – воскликнула Чуньмэй. – Я же продала негодницу Сюээ. Как он смеет ее содержать!
– Он попирает не только меня, – продолжал Цзинцзи, – но выказывает непочтение и тебе, сестрица.
– Погоди, приедет хозяин, он с ним, негодяем, сам разделается, – заключила Чуньмэй.
Как говорится, раз и у стен есть уши, так почему же лазутчику не таиться под окном. Пока они с негодованием осуждали Чжан Шэна, он стоял под окном. Узнав весь их план до мельчайших подробностей, он промолчал, а про себя подумал: «Пусть мне капкан расставляют, я с ними раньше расправлюсь». Бросил он колотушку и направился в сторожку за кинжалом. Не так рассказ спорится, как скоро дело делается. Поточил он о камень кинжал и бросился прямо в кабинет.