Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй (???)
Шрифт:
– А этот актер откуда? – поинтересовался Ань Чэнь, заметив наряженного барышней Шутуна.
– Это мой слуга Шутун, – отвечал Симэнь.
Ань Чэнь позвал Шутуна и поднес ему чарку.
– Первый раз вижу такого красавца! – воскликнул академик.
Лауреат подозвал остальных актеров и угостил их вином.
– А напев «Представленный государю» знаете? – спросил он. – Вот этот: «Меж цветов, под ивой, у стрехи…»?
Гоу Цзысяо согласился исполнить и, хлопнув в ладоши, начал:
Меж цветов под ивой у стрехи –Девичьих волос пьянят шелка,А в межгорье в полостях реки –Лишь восточный ветер и тоска.Конь разрежет воздух пополам,Позабыв о стойбище родном.Ряска спит, покорная волнам,Кулики — в камыш, лещи — на дно.Затуманила забвения росаДом и мать, и ивы волоса…Хором запели:
Вон Лоян – за дальнею горой[7]!Там дворец Небесно Золотой!Певцы умолкли, пирующие осушили чарки, и снова полилась песня:
Десять лет над книгами корпелИзучал обряды, этикет,Хладнокровный ум напрячь хотел –Чтоб с почетом выйти в высший свет,Собралось пятьсот героев в срок —Всей страны блистательная гроздь,Чтоб пером оспаривать порогБогоизбранности, высший пост.Пращуров напутствия прошуВ ревностных мечтах – столицы шум!Хором подхватили припев.Вон Лоян – за дальнею горой!Там дворец Небесно Золотой!– А из «Записок о нефритовом браслете» помнишь? – спросил Гоу Цзысяо академик Ань. – Вот это: «Милостей щедрых сполна я вкусил…».
– Помню. Это на мотив вступления к «Подведенным бровям», – ответил Гоу Цзысяо и запел:
Милостей щедрых сполна я вкусил,Милых родителей вновь навестил.Рады они, и для жизни спокойнойЯ награжден был невестой достойной.Вот предвкушаю я сладостный миг,Страсти живительной чистый родник.Фениксов пара, – порхаем беспечно –Светлое чудо любви бесконечно.Хором подхватили:
Рок наградил за былые труды,Праведной жизни поспели плоды.Шутун наполнил чарки, хлопнул в ладоши и запел:
Девушкой нежной ждала я свой час,Девичьей воли невольно стыдясь,Мать и отец меня холили нежно,Я от души им служила прилежно.Их не забудут заботы детейДо истеченья отмеренных дней.Вышла я замуж, и нрав мой послушныйМужу во славу, надеюсь, послужит.Пение Шутуна привело академика Аня в полный восторг. Будучи жителем Ханчжоу, он, следует сказать, питал к мальчикам особое расположение, а потому привлек Шутуна за руку поближе к себе и выпил вино прямо из его уст.
Вскоре гости и хозяин были навеселе, и Симэнь, сопроводив ученых в прогулке по саду, завернул на крытую галерею, где их ждали шашки. Хозяин распорядился накрыть два стола. Появились самые разнообразные яства, изысканные фрукты и плоды.
– Мы у вас в гостях впервые, – говорил Цай Юнь, – и неудобно было бы вам надоедать сверх меры в столь поздний час. Так что разрешите откланяться.
– Но как же можно! – запротестовал Симэнь. – Вы собираетесь на корабль, господа?
– Думаем остановиться за городом в буддийском монастыре Вечного блаженства, – ответил Цай.
– Так поздно за город? – удивился Симэнь. – Нет, к взаимному удовольствию, оставьте лучше при себе двоих слуг, а остальные пусть зайдут за вами завтра.
– Глубоко тронуты вашим гостеприимством, сударь, – отвечал лауреат Цай, – но мы опасаемся, как бы не причинить вам излишние хлопоты.
Гости велели слугам пойти на ночлег в монастырь, а на другой день с утра привести коней. Слуги ушли, но не о том пойдет речь.
Пока на крытой галерее играли в шашки, актеры исполнили два действия. Было поздно, и Симэнь, наградив актеров, отпустил их домой. Теперь с гостями остался один Шутун.
Настало время зажигать фонари, и гости вышли переодеться. Лауреат Цай отозвал Симэня в сторону и сказал:
– Ваш ученик порядком поиздержался в этой поездке к родителям…
– Какой может быть разговор, мой учитель! – перебил его Симэнь. – Прошу вас не волноваться на этот счет. Слово Юньфэна для меня закон.
Хозяин повел гостей полюбоваться еще одним уголком сада. Они обогнули стену и очутились в уединенном гроте Весны, откуда проследовали в Снежную пещеру. Там ярко горели светильники. На маленьком столике их ожидали сладости, закуски и вино. Стояли кушетки и кресла, рядом с которыми лежали книги и музыкальные инструменты. Они снова выпили по чарке, а Шутун услаждал их пением.
– «Заалели персики Пэнлая» знаешь? – спросил, обращаясь к Шутуну, лауреат Цай.
– На мотив «Луна над узорным павильоном»? – спросил слуга. – Да, помню.
– Тогда спой, пожалуйста, – попросил Цай.
Шутун наполнил чарки, настроился на южный напев и, хлопнув в ладоши, начал:
Персики бессмертияна острове-гореСолнцами, поверьте мне,алеют на заре.Царственными ивамитенисты небеса,Посвистами иволгилюбимых голоса.Блеском неожиданнымгора Пэнлай горит,Пищей небожителеймифический нефрит.Девица бессмертнаяна лотосах ступней,Подарить ей зеркалои отразиться с ней.Хором:
Кабы жизнь не ведала предела,На Пэнлай душа бы улетела –Средь восьми балагуров беспечныхСтать девятым — весёлым и вечным.Почтенный Ань был в неописуемом восторге от Шутуна.
– Прелестный юноша! – воскликнул он, обернувшись к Симэню, и залпом осушил свой кубок.
Шутун, одетый в голубую кофту и красную юбку, подпоясанный позолоченным поясом, высоко поднял яшмовую чарку, поднес ее гостю и снова запел:
Матери заботамисудьба моя росла,Стали благороднымии мысли, дела.Пору твоей осенипочтительно люблюДолголетьем сосен ятебя благословлю.Просыпайся с веснами,как стройный кипарис,С зимними морозамине оброняя лист.И рассвету радуясь,пусть светятся глаза,Сумерками, крадучись,влечёт твоя звезда.Хором:
Кабы жизнь не ведала предела,На Пэнлай душа бы улетела –Чтобы девице юной, беспечнойСтать сестрицей веселой и вечной.К самой ночи кончился пир, и все разошлись на ночлег. Симэнь велел приготовить гостям постели с пологами и парчовыми одеялами в гроте Весны и в Зимородковом павильоне. С ними он оставил слуг Шутуна и Дайаня, а сам удалился в задние покои.
На другой день утром к воротам прибыли слуги почтенных лауреата и академика с лошадями. Симэнь ждал гостей в зале, где был накрыт стол.
После того как покормили слуг, хозяин распорядился принести коробки.
Лауреату Цаю он преподнес кусок золотой парчи, два куска тафты, пять сотен благовонных палочек и сто лянов серебром. Академику Аню вручили кусок цветного атласа, кусок тафты, три сотни благовонных палочек и тридцать лянов серебром. Лауреат долго отказывался от таких щедрых подношений.
– Было бы вполне достаточно и десятка лянов, – говорил он. – Почему так много? Сердечно благодарен вам, сударь, за вашу щедрость!