Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй (???)
Шрифт:
– Напрасно вы так говорите, сударыня! – отвечала Юэнян. – Давайте лучше не будем разбирать, кто такая моя сестрица или госпожа Чжэн. Я была бы не против породниться с вашим домом, и мой сын, полагаю, не унизит престижа вашей барышни.
– А ты что скажешь, сестрица? – толкнув Пинъэр, спросила Юйлоу.
Пинъэр молча улыбалась.
– Если вы не согласитесь, свашенька Цяо, я на вас обижусь, – заявила госпожа У.
– Но хватит скромничать, соглашайтесь же! – уговаривали госпожу Цяо жена ученого Шана и жена цензора Чжу. – А то вы ставите почтенную госпожу У в неловкое положение. Чжанцзе ведь родилась в одиннадцатой луне?
– А мой сын в шестой луне двадцать третьего дня, – сказала Юэнян. – Значит, на пять месяцев старше. Чем не пара!
И гостьи, не дожидаясь договоренности обеих сторон, подхватили госпожу Цяо, Юэнян и Пинъэр и повели их в залу, где по обычаю у каждой из них было отрезано по куску от полы. О помолвке сообщили господину Цяо. Он поднес на блюде фрукты и три куска красного шелку, потом налил каждой по чарке вина. Юэнян велела Дайаню и Циньтуну тотчас же доложить Симэню, и тот прислал два жбана вина, три куска атласу, мотки красного и зеленого шелка, выделанные из золотых нитей цветы и четыре короба фруктов и сладостей. Сватьи украсили себя красными цветами. Пир продолжался.
Загорелись узорные свечи и раскрашенные фонари. Залу наполнил благоуханный аромат. Певицы радостно улыбались, и в обрамлении алых уст сверкали белизною зубы. Они взяли в руки лютню и цитру, и, нежно коснувшись струн, запели цикл романсов на мотив «Бой перепелов»:
Там зимородки на гардинах,И утки глядят со стрехи,Там шторы в блестящих павлинах,В священных цветах тюфяки,Колышется газовый полог…Курильница-утка дымится,Светильники блещут парадно,У окон — парчовые лица, —Хоромы министра обрядов.Он зять государя, он молод.На мотив вступления к «Лиловому цветку»:
В шатре правитель знатный,Меня к нему зовут.У стражника булатныйКлинок из царства У.Обласкан гость высокий,В дворцовый вхож уют.Искусницы-красоткиВокруг него поют.Все вычурно и броскоВ распахнутом дворе,Бьют кастаньеты жесткоВ ритмической игре.Размытый, будто снитсяСвирели Шуня всхлип[4],Красавиц вереницыК гостям склоняют лик.И лютни серебристы –Напев любви журчит,И яшмовые кистиЛаскают струны цитр.На мотив «Листья пальмы золотой»:
Вижу я пламя светильников ясное,Пенится в кубках вино бесподобное,Как величав, как изыскан прекрасный мой!В тень притаюсь, налюбуюсь я допьяна!На мотив «Шуточной песенки»:Уж пять возрождений прошло,А мне все забвений нет.Бурьяном веков поросло.Хронометр — дробь кастаньетГде ива с твоим жеребцом?Иссохла — другие растут.Где встретиться с милым лицомМеж новых любовных пут?Во сне горы Солнца вершиной-резцомПрорезали пленку туч,И ливень явился бессмертья гонцомВ ущелье с небесных круч.На мотив «Алеет персик»:
Юйсяо[5] сдула персика цветок…И в сладких лепестках не ждет разлада,Но от безвольных слез промок платок,И щеки обагрились – вот расплата!Юйсяо ведь всего шестнадцать лет,Невестою не принимала сватов.Привил юнец меж ног пиона цвет,Бутона пленку не срастить обратно.Призыв весны воспламенит сильней,Не смыть водой, не остудить в вине!На мотив «В трех ведомствах обители умерших»:Во мне бурлит источник счастья.И хлещут слезы окаянно!Я необузданная в страсти –Нежнейшая – цветок Лояна[6],Я так бесхитростно правдива,Я так насмешливо глумлива.Тиха душа моя, пуглива,Отчаянна, красноречива.Мой голос иволгою свищет,Мой говор грубый режет слух.Лишь вырвав стебель с корневищем,Познаешь мой умерший дух.На мотив «Плешивый малый»:
Он и на дне девицу сыщет,И в облаках.Таращит на меня глазища,Вгоняет в страх.Шутник он лихой и проказник –Ученый муж.Меня разыграл он и в праздникСорвал свой куш..На мотив «Властитель эликсира бессмертия»:
Приманить Гунсунь Хуа[7] – бесплодная цель,Он кичливый придворный мудрец.Расшумелся вельможа в Восточном дворце,И актеров прогнал под конец.Драгоценные кубки аж вдребезги бьет,Топчет оземь парчовые шторы.Там светильников яркий прощальный полет,Под мечом и зловещим и скорым.Заключительная ария:
Мой возлюбленный храбр и, как Небо, велик,Как Вэньцзюнь, я, тщедушная, в страхе дрожу.Как старик Чжо Вансунь, милый вспыльчив и лих,Зато любит меня, точно Сыма Сянчжу[8].Гостьи на радостях прикололи Юэнян, госпоже Цяо и Пинъэр цветы и, угощая вином, поздравили их. Снова накрыли столы, и повара подали фруктовые пирожные в виде снежинок со знаками долголетия и бульон с двуглавыми лотосами, которые плавали на его поверхности, словно на пруду. Потом появилась искусно нарезанная ветчина.
Восседавшая на почетном месте довольная Юэнян позвала Дайаня и одарила поваров куском красного шелка, по куску получили и обе певицы. Все они земными поклонами благодарили Юэнян.
Госпожа Цяо никак не хотела, чтобы гостьи расходились, и еще задержала их в задней зале, где угостила всевозможными сладостями и фруктами. Только с наступлением первой ночной стражи Юэнян удалось откланяться.
– Прошу вас, дорогая свашенька, завтра пожаловать к нам, – приглашала Юэнян госпожу Цяо. – Смею надеяться, вы не побрезгаете снизойти к нашему скромному жилью.
– Очень вам признательна, свашенька, – отвечала госпожа Цяо.
– Хозяин говорил о приглашении. Только, может, лучше уж в другой раз прийти, а то неудобно будет…
– Ну что вы, свашенька! У нас завтра будут только свои, – уговаривала ее Юэнян, а потом, обернувшись к старшей невестке У, продолжала: – Останьтесь, а завтра вместе со свашенькой и придете.
– Насчет завтрашнего приема решайте сами, свашенька Цяо, – заметила госпожа У, – но пятнадцатого будет день рождения вашей свашеньки, и тогда вы уж должны непременно ее навестить.
– Вот в день рождения дорогой свашеньки я не посмею отказаться, – поддержала ее госпожа Цяо.
– Одним словом, свашеньку я на вас оставляю, – сказала Юэнян.
Настояв на том, чтобы старшая невестка У заночевала у госпожи Цяо, Юэнян откланялась и взошла в паланкин. Двое солдат шли перед паланкином с большими красными фонарями, его сопровождали двое слуг, тоже несших фонари. За паланкином Юэнян вытянулись гуськом носилки Ли Цзяоэр, потом Мэн Юйлоу, Пань Цзиньлянь и Ли Пинъэр. В отдельных носилках расположились Хуэйсю и кормилица Жуи с закутанным в красное шелковое одеяльце Гуаньгэ на руках. Чтобы младенец не простудился, в носилках топилась жаровня. Их сопровождали несколько слуг.