Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй (???)
Шрифт:
Боцзюэ:
– Пока вроде все на месте!
Гуйцзе:
Городской рожок певучийСердце в клочья рвет и мучит!Боцзюэ:
– Как-то незаметно, чтобы разорвало. Скажи – меж вами связь порвалась.
Гуйцзе что было силы ударила Боцзюэ и заругалась:
– Ты, видать совсем из ума выжил, негодник! Хватит приставать! Сгинь совсем, разбойник!
Она запела на мотив «Встреча мудрых гостей»:
Полнолуньем серебрятсязанавески спальни,Полога шелка струятся,помыслы печальны.Гуся дикого далёкийвдруг раздался крик,Горестным своим полётомв уши мне проник.Не сомкнуть опухших век мнев заключенье душном,Свечка, растекаясь, блекнетсумраком послушным.Стражи кружатся неспешно,ночь, как день, ясна,Где-то спит он безмятежно,мне же нету сна.Ин Боцзюэ:
– Вот глупая-то! А кто ж ему мешает спать безмятежным сном? Его никто забирать не собирается. Он спит себе спокойно. Это ты в чужом доме скрываешься и дрожишь день-деньской как овечка. Вот уж из столицы привезут вести, тогда и успокоишься.
Гуйцзе не выдержала и обратилась к Симэню:
– Батюшка, ну что он ко мне пристал? Покою не дает Попрошайка.
– Что? Батюшку пришлось вспомнить? – издевался Боцзюэ.
Гуйцзе, не обращая на него внимания, опять заиграла на лютне и запела парные строфы:
Зардеет весна,Зардеет весна,И сердце мое затрепещет…Боцзюэ:
– Заденешь тебя за живое, так хочешь или нет – затрепещет.
Гуйцзе:
Останусь одна,Останусь одна –И жемчуг на веках заблещет.Боцзюэ:
– Один во сне мочился. Умирает у него матушка. Он, как полагается, постилает постель у ее гроба. Во сне и на этот раз случился с ним грех. Пришел народ, глядят: подстилка мокрая, хоть выжимай. «Это отчего?» – спрашивают. Он не растерялся. «Всю ночь,– говорит,– проплакал. Слезы желудком и вышли». Так вот и ты. Перед ним ломалась, а теперь втихомолку слезы проливаешь.
Гуйцзе:
– А ты знаешь? Ты видал? Эх, ты, юнец бесстыжий, чтоб тебе провалиться на этом месте.
Его не виню,Его не виню,Не сетую в горе безмерном…Боцзюэ:
– Что ж ты не винишь судьбу? Скажи откровенно: много у него серебра выманила, а? Да, а теперь скрываться приходится, заработки упускать. «В горе безмерном!» Ты уж духов небесных обманывай. Они ведь все равно ничего не соображают.
Гуйцзе:
В слезах утоплю,…Боцзюэ:
– Я же говорю, поймала, да из рук и выпустила.
Гуйцзе:
В слезах утоплюЯ память о друге неверном.Боцзюэ:
– Глупышка! В наше время юнца желторотого не проведешь, а ты захотела посетителя своего надуть. Была, говоришь, ему верна? Постой! Послушай, что в «Южной ветке» говорится. Как о твоих похождениях идет речь:
В наш век кто честен, кто фальшивВ хитросплетениях не видно,Всяк внешне предан и правдив,А сердце — сущая ехидна.В любовь – как в омут с головой!Сочтет доходы мамка-сводня…Красотка славилась весной,Но где краса ее сегодня?Жизнь вьючного осла иль клячиУютней, право, и богаче.Гуйцзе расплакалась. Симэнь ударил Боцзюэ веером по голове.
– Чтоб тебе, сукин сын, подавиться! – засмеялся Симэнь. – Поедом ест. Этак и человека погубить можно. – Он обернулся к Гуйцзе: – А ты пой, не обращай на него внимания.
– Брат Ин, ты сегодня уж совсем разошелся, – заговорил Се Сида. – Зачем мою дочку обижаешь, а? Типун тебе на язык!
Гуйцзе немного погодя опять взяла лютню и запела на мотив «Бамбуковой рощи»:
Глаза горели, говорил – влюблен,Ин Боцзюэ хотел что-то вставить, но Се Сида вовремя закрыл ему рот.
– Пой, Гуйцзе, – сказал Сида. – Не гляди на него.
Гуйцзе продолжала:
Но жил в душе его порок.Мне говорили, честен он…Но ложью он меня увлек,Только Сида отнял руку, Боцзюэ опять стал перебивать:
– Если б ты говорила то, о чем думаешь, ничего бы с тобой не случилось. Только в пасти тигра ты откровенничаешь, да и то больше намеками.
– Откуда ж ты знаешь, красные твои глаза?! – спросила Гуйцзе.
– Да, как же мне не знать! – отвечал Боцзюэ. – В «Звездах радости» бывать приходилось.
Все вместе с Симэнем рассмеялись.
Гуйцзе:
Чирикали мы парой пташек,Но обманул меня, подлец.Небесным воспареньям нашимПришел безрадостный конец…Боцзюэ:
– Тоже мне! Ты других опутывать горазда, а себя в обиду не дашь. Таких, как ты, тоска не иссушит!
Гуйцзе:
Прошедшее – притворства полотно,А как о будущем ты врал цветно!Боцзюэ:
– Да, насчет будущего трудно загадывать. Впрочем, он на днях, может, и полководцем станет.
Гуйцзе запела на мотив «Янтарной кошечки»:
Чем дальше от тебя, тем холодней,Желанье встречи все сильней.Одной томиться сколько дней?Боцзюэ:
– Обожди денек, другой. Небось не опоздаешь. Вот в столице уладят, и вернешься к себе в кромешный ад.
Гуйцзе:
Не будет свиданья на Уской горе,Растаяло облаком алым.Оставив подругу свою на заре,Умчался мой феникс бывалый.Заключительная ария:Любовь и ласки – все забыто,И притупилась боль страданья,Но сердце навсегда разбито,Остались лишь воспоминанья.– Чудесно! – воскликнул Се Сида и позвал Хуатуна. – Возьми лютню, а я поднесу чарочку Гуйцзе.
– А я закусочками ее попотчую,– подхватил Боцзюэ.– Не в моем это, правда, обыкновении, ну да ладно уж! За твое усердие потружусь.
– Убирайся, Попрошайка! – крикнула Гуйцзе. – Не нуждаюсь я в твоем внимании! Сначала изобьет, потом синяки разглаживать начинает.
Сида поднес Гуйцзе три чарки подряд.
– Нам еще партию в двойную шестерку доигрывать надо, – сказал он Боцзюэ.
Они сели за игру, а Симэнь, подмигнув Гуйцзе, вышел.
– Брат! – крикнул Боцзюэ. – Принеси ароматного чайку. А то после чесноку изо рта больно несет.