Чтение онлайн

Я выпрямляюсь, чтобы посмотреть Кристо в глаза:

— А теперь он верит? В смысле, Тот. В цыганские средства.

— Кажется, да. Он даже не разрешил отсюда унести то, что с тебя сняли. Всё вон в шкафчике лежит. Чтобы всё, что удачу приносит, у тебя под рукой. Даже одежду: а вдруг. Повезло ведь тебе в этой одежде, когда ты с вампирами дралась?

Ничего себе, повезло! Я там бегала как сайгак, ещё и струны заранее купила, и вполне могла ими всех повязать. А Ринка с тётей Диной разработали план по нейтрализации вампирских чар. И он сработал! Да что объяснять, теперь все только и будут думать о моей «бахт». Тота на ней точно провернёт — ведь от неё зависит жизнь и смерть его деда.

— Слушай, раз теперь моё везение пополнять будут всё время... может, ну, помнишь мы с тобой говорили — может, использовать его, чтобы завести ребёнка? Мне бы хотелось. Мне с ними, кажется, нравится возиться.

Я уже знаю ответ, когда Кристо, изучив моё лицо так, будто ищет признаки смертельной болезни, привлекает к себе опять — чтобы гладить по голове.

— Лилян... мы же не можем отмерять везение, верно? Сюда столько, туда столько... Да и сколько, не знаем. Не надо, Лилян. Плевать мне на императора — но не хочу я тобой рисковать. Я бы тебя на коленях умолял, если бы ты решила... А теперь и думать нечего, Тот... Он думал, что ты беременна. И сразу про аборт. Он слушать ничего не будет. И мы сделать ничего не сможем. Не надо об этом зря, Лилян.

Губы, которые прикасаются к моим волосам, наверное, тоже очень горячие. Я поднимаю лицо, чтобы поймать их своими губами. Просто потому, что я всё ещё одна, и это невыносимо.

Палата не закрывается изнутри, и Кристо просто задвигает дверь шкафчиком. Я не пила таблеток, пока лежала здесь, так что он очень осторожен.

Такой вот хэппиэнд.

***

Говорят, что один бродячий табор встал под Олитой, и три невестки пошли крестьянкам гадать. Но к вечеру не вернулись, и на другой день тоже. Молодые мужья, три брата, пошли по округе спрашивать. В одной деревне спрашивают; говорят, проходили ваши цыганки. В другой тоже говорят, что проходили. А в третьей говорят, что не видели. Куда делись, непонятно. Уже стемнело, и цыгане попросились на сене переночевать. Засыпают, а им жёны снятся.

— Вставайте, вставайте скорее! В этой деревне все язычники. Они нас топорами зарубили и под поленницей спрятали, и вас сейчас зарубят.

Цыгане схватились, а к сараю и впрямь крестьяне подходят, с факелами и топорами. Братья выбежали и ну кнутами щёлкать. Один раз щёлкнут, выбьют по топору, другой — по факелу, третий раз щёлкнут — язычник валится. Тут всё огнём занялось. Выбежали цыгане к поленнице, раскидали дрова, схватили мёртвых жён и помчались верхом из деревни вон. Доскакали до соседней деревни и ну ксёндзу в дом стучать, чуть до смерти его не перепугали. Тут же цыганок и отпели, чтобы успокоились их душеньки. Мёртвые же язычники ходят головёшками по округе и ночами в окна смотрят.

В никуда надо уходить босиком или хотя бы в удобной туристической обуви. Мне же приходится цокать каблучками ботильонов — словно не из клетки сбегаю, а на работу в контору тороплюсь. То, что раньше не замечалось, теперь чувствуется очень остро: каждый сантиметр каждого каблука тратит энергию, предназначенную для стремительного волчьего шага.

Время от времени я оборачиваюсь, чтобы насыпать на след перца: не знаю, помогает ли такое сбивать «белых волков», но очень надеюсь. Я попросила перечницу к ужину и показательно обильно перчила обычные сосиски с тушёной капустой. Доктор Копыто не удивился, наверное, списал на пищевые капризы беременных.

Странно. Я так и не начала себя чувствовать беременной. Живот ещё не начал расти, ничего особенного из еды не хочется, никакого утреннего токсикоза. И никакого ожидания чуда, как показывают в кино. Я просто знаю, что внутри меня — будущий ребёнок, кровь от крови моей. И я цокаю каблучками по рассветному Будапешту не из любви к нему: суток на рождение какого-либо чувства мне не хватило. Я просто хочу выбора. Настоящего. Моего. А для этого мне нужна информация, а не чужие страхи. Тем более что у меня, кажется, есть время. И возможность в любой момент сдаться на милость врачей службы безопасности.

А главное, удача всё ещё со мной. И даже много! Должно быть, сколько-то везения высвободилось, когда монахи себя порешили. Сердце Луны замечательно скрывало меня, пока я шла по дворцу и немного дальше. Нигде я не споткнулась, и ни одна дверь не оказалась заперта для меня: несмотря на ранний час, постоянно находилось, за кем проскальзывать тенью. Один раз меня даже выпустили вместе с кошкой-мышеловкой.

Жаль, что простынь в итоге пришлось засунуть в мешок из наволочки, к талисманам, с которыми я не решилась расстаться. Хоть один дополнительный слой ткани был. Кажется, уже скоро декабрь. С утра подморозило, крошечные лужицы, превратившись за ночь в ледяные пластинки, похрустывают под ногами. Воздух от закрытых окон звонкий: стук каблучков так и разносится по улочкам и переулкам старой Буды. Кроме него, слыхать только шарканье дворницких мётел. Наверное, от холода — а мне без верхней одежды холодно до всплесков дрожи — настроение должно быть мрачным, а из-за побега, который вот-вот обнаружат, и тревожным, но мне весело, и всё тут. Улыбка от уха до уха, и под ноги смотреть не получается: тянет лицо к небу поворачивать.

Ни геллера в карманах — только несколько мотков серебряных струн. Никаких документов и оружия. Никакого убежища. Ни одного союзника.

Свободна, как никогда. Потому что даже из дома матери брат прогнал меня с заточкой и деньгами. Помнится, первое, что я купила, были золотые серьги колечками.

Кстати, серёг у меня тоже нет, одни только дырки в мочках ушей.

Вывози меня, кривая цыганская удача, я тебе потом водки поставлю!

Я и сама как будто водки хряпнула.

Цок-цок-цок каблучки. Мешок из руки в руку, чтоб отдохнули пальцы и кисть. Стены старых, вековых «прибыльных» домов исчерчены трещинами чёрных безлистых веток — ещё при юности Отто Доброго засаживали города Империи каштанами. Сейчас их почти все обрезают, чтобы провода не задевали, остаётся несколько веток на дереве; будто ребёнок рисовал. Зловеще. Весело. Голова кружится, словно передышала кислородом — откуда в городе кислород? — да ещё и зимой... Цок-цок-цок. Цок-цок-цок. А город-то и закончился.

И никакого камня перепутного: направо пойдёшь — славу добудешь, налево... Впрочем, нет ни направо, ни налево. Дорога одна, вперёд, асфальтовая. Слева — пустырь, справа — пустырь. А на дороге к обочине старенькие «Икаруши» жмутся. Взять бы билет и уехать — куда они там едут, в деревню? Нельзя мне в деревню, что я там узнаю? Да и в кармане — полно серебра, а билет не купишь. Всё, конец сказки. Надо поворачивать и назад, а не хочется: как будто это означает возвращение именно во дворец. Или пора сдаваться? Беременная, нервы не выдержали, Кристо с Тотом даже разоряться не будут.

— Что встала, окаянная... Если мамку ждёшь, отойди с дороги, а нет, так очередь займи, а людям не мешайся... Пошли девицы, срам один — только от святыни, и уже платок с головы долой. Никакого благочестия, только бы лохмами крашеными посветиться.

Я не знаю, от чего ошалеваю больше — от резких тычков, сдвигающих меня с дороги, или от того, что незнакомая мне пожилая женщина бормочет по-галицийски. Я привыкла считать этот язык родным, но в Будапеште говорила только по-немецки и по-цыгански. Конечно, передвижение по Империи абсолютно свободно, галицианина можно встретить хоть в столице, хоть в сербской деревушке, хоть в прусском порту — и всё же звук родной речи потрясает меня, как что-то почти неправильное.